АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

26.04.2016
Ефим Гаммер

окончание романа ПРИЕМНЫЕ ДЕТИ ВОЙНЫ

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



ЕФИМ ГАММЕР

ОКОНЧАНИЕ РОМАНА "ПРИЕМНЫЕ ДЕТИ ВОЙНЫ"

Роман "Приемные дети войны" в 2012 году удостоен золотой медали 3-го Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков. Также был отмечен Фондом «Русский мир».
Ефим Гаммер
© Ефим Гаммер, 2008-2014


4

Игнатий Павлович Мищенко - седая борода, домотканая рубаха до колен, перевязанная веревкой в талии, круглые очки на носу - не спрашивал у связников пароль. Их - Колю и Гришу - он хорошо знал в лицо, как и они его, проходящего под кличкой «Сцепщик» в секретных донесениях партизанского отряда, направляемых в центр.
Он провел ребят из сеней в горницу. Без лишних слов поставил на стол самовар с величественными медалями на медных боках. Угостил липовым медом – «черпайте ложкой, мало не покажется», призвал к порядку семилетнего внука Афоньку – «за что ты безответную кошку забидел? Зачем прищемил ей хвост в дверях, изверг?». И как бы между делом, за кружкой заварного кипятка, выслушал посланцев Анатолия Петровича, будто все для него равнозначно в происходящем: и визит партизанских разведчиков, и проказы Афоньки, и жалобное мяуканье кошки.
Со стороны поведение Сцепщика, прозванного так из-за работы на железнодорожной станции, могло показаться несколько странным. Но Коля с Гришей были его частыми гостями, а не сторонними наблюдателями. Они достаточно плотно изучили характер Игнатия Павловича и понимали, что он просто-напросто ко всему, что происходило в его доме, либо вокруг него, относился уважительно и серьезно. Для него не существовало разделения по категориям масштабности на глобальное и незначительное, все было важным. Из-за этого, когда что-то шло наперекосяк - не по правилам, он впадал в угрюмое состояние и становился нелюдим. Но это случалось редко. Поскольку он, согласно собственному выражению, «прожил все свои годы по совести». А совесть ему попалась устойчивая, без послаблений и тяги к соблазнам.
- Встретим летунов ваших чин чинарем и сведем в Черную падь, так и передайте Петровичу, - говорил он, отхлебывая чай.
- Передадим, - сказал Коля.
- Но и для вас есть дело по части душевного благополучия.
- Какое еще дело? – недовольно проворчал Гриша.
- А вот какое! На обратном пути, когда под утречко выберетесь от меня, заверните к нашим соседям.
- В Гиляево?
- Куда же иначе? Там у Егора Сердюкова документы наших сбитых летчиков хранятся. Почитай, записали их в Москве «пропавшими без вести», жинкам и деткам не дают продаттестат, пухнут они с голода. А тут – документы, и можно похоронку вытребовать «смертью храбрых», и продаттестат схарчить за милую душу. Заглянете?
- Заглянем, - сказал Коля.
- Добре, хлопцы. Чужие жинки вам свечку в церкви поставят.
- Зачем нам свечки? - удивился Гриша.
- Вам они не к чему. А вот жинкам чужим… Подумайте, сколько лет жизни вы можете сохранить их детям, если они получат продаттестат?
- Я в математике не силен, - пошутил Гриша.
- А здесь никакой силы научной не нужно, - задумчиво ответил Игнатий Павлович. - Вот прикиньте... В моей семье деды жили по девяносто лет. А все мои племяши на Херсонщине, дети младшего брата… все они в тридцать втором от голода… все они при полном недостатке возраста померли… Ну, будем загибать пальцы? На каждый палец положим хотя бы лет по семьдесят недостающих. Итог? В итоге мои племяши не дожили по кругу ровно триста пятьдесят лет. Вот такая математика. А ты говоришь – «не силен».
- Ничего я не говорю, - буркнул Гриша.
- А ты? – Игнатий Павлович обратился к Коле.
- И я.
- Ну, что ж – помолчим, помянем... Пусть земля им будет пухом...

5

Жаркое солнце слепило глаза. Душный полдень навевал думы о близком отдыхе. Истомленные солдаты возвращались с НП на батарею. Впереди, тяжело ступая, шел старшина Ханыков, за ним, положив руки на автомат, Володя Гарновский.
- А здорово ты отбрил пехтуру! - не унимался старшина Ханыков. - Так ему и надо, пешодралу! Пусть знает наших!
- Я бы смолчал… - Володя был близок к раскаянию, расценивая свою мальчишескую выходку совершенно в ином ключе, нежели старшина. - Но он задел меня за живое. «Малец, - говорит, - как пройти в хозяйство Свиридова?» Понимаешь, «малец». Какой я ему «малец», когда выше его по званию?
- Ефрейтор – это не просто звание, это первый шажок на пути в генералы, - заметил Ханыков.
Ефрейтор... Володю недавно повысили в звании. Красная ленточка на погоне еще не успела выгореть. И каждый раз, когда он натягивал гимнастерку, будто подмигивала ему. И не беда, что над ним иногда подтруднивали кореша из комендантского взвода, называя «еврейтором». И не беда, что иногда посмеивались: мол, ефрейтор - это недоделанный сержант или переделанный солдат. Новообретенному званию, что там скрывать, он был рад, и потому готов был одернуть кого угодно из тех домотканых мужиков, кто видел в нем по-прежнему всего лишь пацана, облаченного, словно для маскарада, в военную форму.
- Вот я ему и врезал: «Не малец, а товарищ ефрейтор! - сказал Володя, продолжая вспоминать о недавнем инциденте. - Пора бы усвоить форму обращения к старшим по званию!» У него глаза из орбит, а рука сама собой к пилотке. Умора, и все тут!
- Представляю, - басисто расхохотался Ханыков и сквозь смех выдавил: - Правильно отбрил пехтуру! По-божески, если разуметь, что артиллерия – бог войны.
Ему, кадровому военному, было хорошо знакомо давнее соперничество между родами войск, берущее начало еще с петровских времен.
Внезапно устоявшуюся тишину разорвали короткие автоматные очереди. Мгновенно Володя оказался на земле, подполз к старшине Ханыкову. Они осмотрелись. Где-то впереди, в зарослях кукурузы, притаился враг.
Но где?
- Подняться не позволит, гаденыш! Это как пить дать! - сказал Ханыков.
- А что, если обойти его? - предложил Володя. - Я ужом проползу, не заметит. А ты отвлекай. Дай ему огонька прикурить.
- Действуй, парень.
О местонахождении засады можно было догадаться только по говору «шмайсера». Он бьет куда звонче, чем ППШ.
Автомат в руках старшины, срезая стебли кукурузы, ударил на звуки выстрелов. Володя ловко втянулся в заросли и, забирая вправо, осторожно пополз. Волосы выбились из-под пилотки, пот резал глаза. Когда перестрелка умолкала, он, затаясь, лежал ничком, догадывался, что в эти недолгие мгновения передышки и фашист прислушивается к тишине. Стоит шелохнуться - пиши пропало. Но повезло, себя не выдал, и почти вплотную подобрался к гитлеровцу. Вот он, весь из себя еще живой-живехонький. Короткие, широкие в голенищах сапоги. Мышиного цвета форма, на погонах окантовка. Унтер-офицер.
Немец лежал на боку и деловито менял рожок «шмайсера». В его движениях, расчетливых и точных, не проглядывало ни нервозной поспешности, ни испуга. Чувствовалось, это матерый волк, полный внутренней уверенности в своих силах - «за дешево» продать свою жизнь он не намерен.
И тут Володя, готовый нажать на спусковой крючок, неожиданно для себя самого повелительно выкрикнул:
- Хенде хох! Гитлер капут!
Немец инстинктивно обернулся. Уставился на зрачок автоматного дула, непонимающе, но зло. Перед ним стоял мальчишка, росточком ему по грудь, и это туго доходило до сознания.
- Киндер! Майн гот, киндер! - бормотал унтер-офицер, ошарашено поводя головой. Он потянулся к поясу за гранатой. Но тут набежал старшина Ханыков и увесистым кулаком пояснил фашисту: дальнейшее сопротивление бесполезно.
- Руки вверх! - сказал старшина, употребив для быстрейшего усвоения его требований несколько непечатных выражений.
Немец не перечил. Поднял руки. А Володя, закинув трофейное оружие за спину, толкнул его в спину своим ППШ.
- Пошел!
Они вышли на тропинку, по которой до перестрелки пробирались на батарею, и медленно двинулись вперед.
Володя вел пленного, а позади, посмеиваясь, вышагивал старшина Ханыков. Навстречу все чаще попадались русские солдаты. Видя такую забавную картину, и они кособочили рты в ухмылке. Володя не видел себя со стороны. Наверное, поэтому оставался серьезным. И действительно, что тут такого смешного? - думал он. - Ничего смешного не вижу. Да и немцу уже не до смеха, отвоевался, холера ему в бок!

6

Раннее солнце выкрасило деревню в необычные цвета. Мельница, стоящая особняком, дымилась в фиолетовом пламени. Дома – в розовом. По окнам гуляли красные сполохи рассвета. Из приусадебных участков выглядывали желтоголовые подсолнухи, смотрели в сторону взгорья, где затаились в кустарнике Коля и Гриша.
Убедившись, что кругом спокойно, они припрятали в шиповнике оружие и спустились в Гиляево – на манящий аромат налитых тяжестью яблок.
- Слазим? - шепнул Гриша.
- Поймают.
- Брось чепуху молоть! Спят еще, как сурки.
Коля сглотнул слюну. Неожиданно он поймал себя на том, что ему очень хочется спелого яблочка, даже не столько яблочка, сколько того, теперь уже позабытого чувства азарта, с каким лезешь в чужой сад: в поджилках дрожь, в сердце лихость.
- Так что, лезем? - вкрадчиво спросил Гриша.
- На обратном пути, - нерешительно ответил Коля.
- На обратном пути поздно будет. Проснутся...
- Черт с тобой! Только давай по быстрому!
Коля на какое-то мгновение утратил чувство реальности. Гриша утратил его еще раньше. Ребята перебрались через плетень и тишком двинулись к раскидистой яблоне.
И ведать не ведали они, что Сам Владелец Сада не кто-нибудь, а местный староста Степан Шкворень, ухватистый, мощный мужик, наделенный редкой даже на селе смекалкой и изворотливостью ума.
Сам Владелец Сада, заприметив их из-за прикрытых ставень, дал себе зарок: не трогать озорников за одно-два яблока и жестоко наказать, если позарятся на большее. Лакомиться, считал он, никому не зазорно, но воровать…
- Бежим! - пронзительно выкрикнул Коля, когда Степан Шкворень выскочил на крыльцо с увесистым поленом в руке.
Взмах, и деревянная кувалда, мелькнув в воздухе, обрушилась на Гришу. Он, рванувшийся было к плетню, резко остановился. Нерешительно, точно примеряясь к боли, шагнул вперед, потерял равновесие, ухватился за низко нависшую ветвь и бочком завалился на землю.
Коля бросился к нему. Но не успев взвалить друга на спину, почувствовал, что ворот его рубашки попал в капкан жестких пальцев.
Разодранная рубашка оголила его тело, и Коля внезапно осознал, что Владелец Сада, остывая от вспышки, вглядывается в его плечо, натертое ремнем автомата.
- Ага! Да ты не простая певчая птичка, - догадался Степан.
Он провел мосластым пальцем по Колиному плечу, вдоль проступающей сквозь слой загара свежей натертости с характерными пупыришками по краям. - Из лесу, вестимо?
- Отец, слышишь, рубит, а я отвожу, - некрасовская строчка вырвалась машинально, словно он вновь держал экзамен по русской литературе за четвертый класс.
- Как бы тебя самого не пришлось отвезти в комендатуру. Знаешь такое немецкое слово – «файр»?
- Огонь.
- Один раз скажут - «файр», один раз стрельнут, и ваших нет. А ну, пойдем, чурило, хватит тут чухаться!

7

Мы где-то там, у линии победы.
Но где она узнать не суждено.
Для нас последним будет это лето,
Зачеркнутое вековечным сном.

Воскликнет - «файр!» - шарфюрер из гестапо.
Конвойный взвод прикроет левый глаз.
И смерть начнет за сердце лапать,
Свинцовым пальцем тыкать в нас.

И мы умрем… В небытие могилы
Не брать Берлина нам, не строить города.
А в памяти людей - какими были,
Такими оставаться навсегда.

- Коль! - чего ты колдуешь?
Гриша ворохнулся на соломенной подстилке и неловко приподнял голову. Невидящими глазами он смотрел на товарища по несчастью, царапающего что-то гвоздем на стене.
Видя, что Гриша вышел из шокового состояния, Коля бросился к нему, не дописав до конца свое поэтическое завещание. Но когда оказался рядом, понял, что опоздал, он опять впал в беспамятство.
- Доигрались, - безадресно сказал Коля. А минуту спустя поймал себя на том, что взгляд его остановился на стене амбара с выцарапанным стихотворением. И ему представилось, как после войны какой-нибудь учитель истории приведет сюда школьников, расставит их полукружьем у стихотворной надписи и начнет повествование о былом, расскажет о трагической судьбе неизвестного поэта, сложившего здесь голову. «Имя его неизвестно, а стихи остались! - скажет учитель и твердо добавит: - Время не властно над творениями человеческого гения!».
- Эх! - вздохнул Коля.
Серое лицо Гриши, схваченное у скул алыми пятнами, перекосила гримаса боли.
- Чего ты?
- А-а, - махнул Коля рукой.
- Чем бабахнул меня этот гад? – спросил Гриша.
- Поленом.
- И что?
- Жив пока…
- А за что он меня так?
- За яблоки.
- Какие яблоки?
- Не помнишь?
- Да нет! Помню, крикнул – «бежим!» Это помню. А почему крикнул – вылетело из головы.
- Тогда помолчи. Тебе вредно налегать на язык.
- Откуда знаешь. Ты врач?
- Я брат своей двоюродной сестры Клавки. У нее тоже было сотрясение мозга. И тоже с провалами в памяти.
- И что?
- А то! Врач запретил ей много болтать.
Лязгнул замок. Амбарная дверь заскрипела. В метровую щель ступил местный полицейский в выцветшем пиджаке, с повязкой на рукаве, с карабином на плече, прозвище - Андрюха Коренник.
- Эй, ты, бойстрюк! - окликнул Колю.
- Чего тебе?
- Собирайся. Допрос сымать будем.
- А, может быть, штаны? - поддел его Коля.
- Нам твоя задница без интересу. А вот для порки она дюже пригодная, - беззлобно пробурчал Андрюха Коренник. Был он коренаст, широк в плечах и бедрах, и всей своей фигурой напоминал вставшего на задние лапы бульдога. – Пойдем!
Гриша беспокойно заворочался.
- Ты куда?
- На Кудыкину гору, - ответил Коля и скосил глаза на полицейского, удивленный тем, что тот подошел к испещренной буковками стене и сучил губами, водя пальцем по строкам.
- Грамотный! - уважительно сказал Андрюха Коренник. - Наш старшой дюже грамотных любит.
- Зачем же поленом бросаться?
- А как вас устремишь иначе? Пойдем к нему.
- За извинением?
- Пойдем!
Коля упрямо поводил шеей и лопатками, сопротивляясь властным толчкам в спину. Но сопротивлялся недолго, просто из духа противоречия и неприятия физического давления. Стоило выйти из амбара на воздух, под косые лучи заходящего солнца, как он зашагал свободно и споро, старясь не думать о конвоире.
Полицейский шел метрах в трех позади него. Карабин держал наперевес, как и полагается, когда препровождаешь преступника из тюрьмы к следователю. Но о преступнике думал меньше всего. Куда больше его заботило, достаточно ли эффектно выглядит он в глазах односельчан, знающих его за Андрюху Коренника, бабника и любителя выпить, но никак не за сурового стража нового порядка. С попадающими навстречу односельчанами раскланивался, с некоторыми коротко перебрасывался репликами о видах на урожай. И непременно, если уж заговорил о чем-нибудь, закруглял разговор важной фразой: «Вот препровождаю! Личность, доложу вам, темная, дюже подозрительная».
На противоположной стороне улицы Андрюха Коренник заприметил Никиту Красноштанова, своего довоенного приятеля, часто наведывающегося в деревню, и – что было ему невдомек – партизанского связника.
- Привет, Андрюха! - сказал Никита, равнодушно окинув взглядом опешившего от неожиданности Колю.
- Наше вам с кисточкой! Опять пожаловал?
- Работенку по печной части, сказывали мне, здесь надыбать можно.
Полицейский почесал в затылке.
- Годи чуток, не припомню, кто мне давеча жаловался на печь. Дымит, адская головешка! Ах, да! Евграфовна! Та самая, чью печь мы клали с тобой, Никитка, в году… Дай бог памяти…
- В сороковом, когда забривали на финскую войну.
- Точно! Ну и память у тебя, будто из дуба вырезанная. Крепкая! А у меня, как стал зашибать, - щелкнул себя по кадыку, - отшибает ее начисто.
- Не пей.
- Как не пить, если пить хочется?
- Превозмоги.
- Спасибо за совет. Я – да, превозмогаю. Вот веду и превозмогаю, как видишь сам трезвыми своими глазами. А куда веду, там не превозмогают. Там уже дым коромыслом. Что же мне и там превозмогать? Эх, да что говорить! Житуха…
- Говорить нечего – закройся. Пусть твой пленник хоть слово вякнет. А то не по-людски получается: говорим-говорим, а культуру не знаем.
- Ему вовсе не об чем разговоры вести. Он, доложу тебе, личность темная, дюже подозрительная.
- Куда ведешь?
- На охоту!
- А ружье его где?
- Не видишь? Сзади несу! - Андрюха Коренник потряс карабином и, довольный удачной шуткой, расхохотался.
- А в чем охотника этого виноватят?
- Так он тебе сходу и признается...
- Нам с Гришей не в чем признаваться! - возмутился Коля.
- А кто лез к старшому в сад?
- Подумаешь, сунулись за яблоками. Голодные были – вот и сунулись! - сказал Коля, дав понять Никите, что замели их случайно, без всякой связи с выполнением боевого задания.
Партизанский связник как ни в чем не бывало перевел взгляд с Коли на полицейского.
- Андрюха, закурить у тебя не найдется?
- Найдется! Нам выдают под расписку. А ты какую марку смолишь – нашу али германскую?
- КЧД.
- Что?
- Кто Что Даст.
- Ага, такая марка как раз у меня водится, - радостно отметил конвоир, протягивая приятелю тугую, только-только початую пачку.
- Благодарствую, - Никита пыхнул зажигалкой, закурил, молча пососал сигарету и, сбивая пепел, сказал старому приятелю: - Ну, бывай! Я к Евграфовне. Надыбаю работенку – позову.
Припадая на раненую ногу, Никита пошел по улице дальше, пошел степенно, ничем не выказывая волнения, словно встреча с Колей никак его не поразила, словно он привык сталкиваться с ним не где-нибудь, а именно в Гиляево, и не как-нибудь, а в окружении врагов.
Через сени Колю ввели в горницу, и он с недоумением остановился на пороге. Было отчего придти в недоумение. Он шел на допрос, а попал на вечеринку. За длинным, торцом к двери столом, уставленным мисками со жратвой и бутылями с самогоном, восседали - «пять, семь» - девять мужиков с гранеными стаканами.
Деревенский староста, стоя лицом к входной двери, заканчивал очередной тост:
- …И посему выпьем по четвертой. Как говорят в народе, без четырех углов избы не бывает.
Степан Шкворень расширил рупором рот, воткнул меж губ стограммовый стакан, дернул кадыком.
- Хорошо пошла! – со смаком сказал, мощно выдохнув воздух.
- Дай бог не последняя! - откликнулся эхом сидящий сбоку от него старичок-разливальщик с курчавой, поросшей островками мха бородкой и приплюснутым, точно вмятым от удара кулака носом.
Подталкиваемый конвоиром, Коля двинулся к старосте. Степан Шкворень, опираясь о стол, ожег его кошачьим огнем своих зеленых глаз.
- Ну как, чурило? В штаны не наделал, пока сюда вели?
- Хотите проверить? - Колька взялся за пряжку брючного ремня.
- Ладно, ладно, свое говно все равно для тебя не пахнет. А нам нечего портить аппетит.
Обостренный слух Коли расслаивал на отдельные реплики тот неразборчивый гул, что стоял в комнате. Он слышал:
- Что за фрукт?
- Из партизан, небось?
- Какой партизан? Недодел! Восемнадцати, поди, еще не натикало.
- Я ему часы тут бы и остановил, чтобы не тикали!
- Тихо вам! - рявкнул начальственный голос.
Все уставились на старосту. Он налил полный стакан самогону, зачем-то посмотрел мутную жидкость на свет и с ухмылкой протянул Коле.
- Выпей за здравье друга своего. Как его, не больно ли я зашиб?
- Не до смерти.
- Вот и выпей, чурило. Тебе тоже будет не до смерти.
Коля отрицательно мотнул головой.
- Брезгаешь?
Коля, потупясь, рассматривал мыски своих тупорылых сапог.
- Брезгаешь, однако. Не хочешь из-под нас пить.
Степан Шкворень дышал на него распахнутым ртом, одаривал спиртным духом вперемежку с острыми запахами лука, жареной на сале картошки и кислой капусты.
- Я не пью.
- Нет таких, чтобы не пить! - ласково лучился старичок-разливальщик.
- А ну, раззявь ему пасть! - приказал староста. И сразу же, как Андрюха Коренник запрокинул голову Коли, влил в него убойную порцию самогона. - Вот так! Хорошо пошла. А говоришь – «не пью».
- Все пьют, - поддержал старосту старичок-разливальщик. - Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.
- Повторить! – загудел дымный махорочный воздух.
Коля, еще не придя в себя от неожиданности и не успев опьянеть, вновь мотнул головой – нет! Но Степан Шкворень с деланным сожалением развел руками:
- Публика просит.
И процедура со стаканом повторилась. Новая порция самогона пламенно скользнула в желудок «Гады! Что делают? Они же мне так развяжут язык, проговорюсь!» - с испугом подумал парень.
- По третьей! - неслось по кругу. - По третьей! Бог троицу любит! На-ли-вай!
Степан Шкворень ткнул Колю в грудь пальцем и, видя, что он мешковато покачнулся, сказал собутыльникам: - Хватит, язви его в маковку!
И тут в Коле взбунтовалось чувство протеста.
- Нет, не хватит! - заплетающимся языком ввязался он в спор, невзначай избрав самый правильный в сложившихся обстоятельствах план дальнейшего поведения. «У пьяного в усмерть ничего не выпытаешь!» - мелькнуло в мозгу и погасло. Он схватил со стола бутыль и, булькая, присосался к горлышку.
Импровизация удалась. Одобрительно загудели голоса.
- Силен, стервец!
- А говорил, что не пьющий.
- Все они такие – язвенники и трезвенники.
- Да-да. Все такие на первых порах.
- Сначала – «не пьющий!»
- А потом от бутылки не оторвешь!
Под восхищенное - «о-о-о!» - Коля глотал самогон, вернее, делал вид, что заливается дремучим напитком. Но и этого было достаточно. Никто не подловит его на обмане. Кто уследит в густом табачном дыме за «молочком из-под бешеной коровки»? Тут за своим стаканом не успеваешь присмотреть: раз-два, и - донышко. Не то, что за бутылью. Текучая жидкость, холера ей в бок!
Цирковое представление «юного выпивохи» не могло продолжаться долго. Староста отстранил Колю от бутыли, резким движением привлек к себе.
- Нам еще поговорить надо.
- Буд-дем гов-ворить, - заикаясь, пьяно ответил парень.
- С чем пожаловал к нам, чурило?
Автоматически Коля ответил в рифму:
- Чурило, чурило – отправлен на мыло! - и понял по реакции хохочущих сельчан, что попал в точку: в такой словесной галиматье его спасение.
Степан Шкворень потряс его за грудки.
- Ты от партизан? Задание?
- Задание, задание зовет нас в мироздание.
Степан Шкворень растерянно посмотрел на собутыльников.
- Чего это он? Тронулся?
- Он стихотворец! Что ни слово, то в лад и в склад, - пояснил Андрюха Коренник.
- Кто доложил?
- Сходи, Лукич, в амбар. Погляди. Там он стену своими виршами разукрасил.
- Хорошие вирши?
- Дюже хорошие. Мол, в памяти людей нам, Лукич, какими были, такими оставаться навсегда.
- Правильными, значица?
- Это у людей сподобнее спросить, Лукич.
- Себя и за человека не признаешь?
- Вот пить брошу, и признаю.
- Ладно! Хватит валять дурака!
Коля почувствовал, как пальцы старосты нервно сжали его плечо.
- Что велели тебе выведать партизаны?
- Партизаны, партизаны, не вставайте утром рано, придет серенький волчок, вас укусит за бочок, - пленник понес привычную уже околесицу, примечая, что окружающие его мужики охотно включаются в новую для них игру. Кое-кто шевелил губами, отыскивая подходящую рифму. И до него доносилось: «утром рано не трожь баяна», «на ногах стоит бычок – молодой паровичок». Незаметно умственное напряжение повернуло их от поисков рифмы, тяжелой, маятной работы, к делу легкому, приятному – к песне. И они запели, мягко и вкрадчиво, словно предались сладкой истоме.
- Жизнь моя вылита,
Жизнь моя выпита.
Жить не дали, и вот тебе - старость.
Ничего не закончено.
На душе червоточина.
За Отчизну обидно –
Дуракам под управу досталась.
Мужики вытягивали давнюю, знакомую с измальства мелодию, катая в горле округлые, тающие во рту слова.
Высокий голос жаловался с надрывом:
- Ох, ты, судьба моя, судьбина!
Другой голос баритоном вторил:
- Пожалей родного сына!
Но общий, колышащийся в комнате гул давил прочие звуки, как порожистой рекой низвергался хором:

- Горько, нудно, печально.
И причинно обидно.
Темень, темень кругом.
Ничего нам не видно.
Ступишь влево ногой,
Ступишь вправо.
Все одно –
Нищета и управа!

Староста все еще держал Колю за плечи, все еще дышал ему в лицо жарким перегаром, но голова его скособочилась – правое, поросшее курчавым белесым волосом ухо, задралось вверх, ловя мелодию. Со стороны казалось, что песня, точно животворная влага, вливаясь в это диковатое ухо, преображает скуластую с бродячими желваками физиономию, сглаживает в ней острые углы.
Степан Шкворень не утерпел, оттолкнул паренька и, не глядя, как он, одолеваемый спиртными градусами, опустился на пол, вплел свой гремучий, вызывающий дребезжание стекол речитатив в общий хор. Он запел, оседая на скрипящую под его телом табуретку, запел, умиротворенно закрывая глаза. И лишь изредка выскальзывали в щелку век, подпаливая короткие рыжеватые ресницы, языки зеленого огня.

- Жизни больше не видно.
Подбирается старость.
За Отчизну обидно -
Дуракам под управу досталась.

Коля пытался с пола следить за происходящим. Но чувствовал, сон одолевает, и еще мунута-другая – и он захрапит по несознанке, подобно подзаборному алкашу. Сопротивляясь наступающей немочи, он забрался под стол и незаметно для себя провалился в какой-то запредельный мир, где тарахтел автомобиль, слышался звук клаксона, повелительные выкрики на немецком языке, заискивающий говорок старичка-разливальщика: «Что изволите, герр начальник?»
Известно, что во сне самые невероятные события не вызывают никакого удивления, проходят буднично, будто так и должно быть. Именно так, совершенно буднично Коля вдруг услышал голос своего отца Моисея Вербовского, который по-немецки расспрашивал, как проехать в Черную падь, чтобы по дороге не напороться на партизан. Старичок-разливальщик, в прошлом, на Первой мировой, должно быть, побывавший в плену у немцев, охотно делился с ним своими познаниями: «Яволь, герр начальник! На прямой дороге – нихт шиссен! Езжай там - шнель, шнель! Влево не моги, там лес и капут!».
- Гут! - вновь послышался голос отца, дальше Коля ничего не помнил.
Очнулся он в полночь-заполночь.
На испачканной огуречным рассолом и квашеной капустой скатерти коптили керосиновые лампы. Они отбрасывали мохнатые тени на стены, на лобастую, не столь давно выбеленную печь, на черные окна с вкраплениями звезд и плавающей в центре жирной луной.
Веселье пребывало на спаде.
Кое-где за столом еще чокались, правда, нехотя, устало.
Кое-где раздавалось спросонья слезливое бормотание.
Но старичок-разливальщик еще держался на ногах.
Теперь, когда староста Степан Шкворень спал, уронив голову на руки, он верховодил в компании. По всему видать, ему полюбилась игра в рифмы, и он упражнялся в словотворчестве с Андрюхой Коренником.
Старичок-разливальщик подбрасывал слово, как в ночном подбрасывают хворост в огонь, и вспыхивали искрами рифмы. Их натужно высекал неповоротливый умом Андрюха Коренник.
- Пень.
- Пень? Здесь у меня заковыки не будет. Лень – день – плетень.
- Молодцом, Андрюха! А вот тебе для недосыпу другое словечко.
- Ну?
- Гад!
- Какой недосып, Нилыч? Мат и ад!
- Мармелад, - добавил Коля, вылезая из-под стола.
- А, откемарил уже? - повернулся на звук голоса Андрюха Коренник. Он поднялся с табуретки и нетвердой походкой направился к пареньку. Ухватил его за руку, поднатужился, поднимая с пола. - Пойдем назад. Допрос потом снимать будем. Некому – вишь, все перепились.
- Все, как есть! Пить – не жить, с питьем всегда перебор получается, - подтвердил старичок-разливальщик.
- А с жизнью?
- С жизнью, наоборот, всегда недобор. Глядишь в могилу, и думаешь: рано старуха с косой пожаловала, еще по пересчету годков не дожил до деревянного бушлата.
- Чего же пьете в усмерть?
- Так есть причина.
- Пить хочется?
- И оно, и другое. Сегодня у нас законная причина! Поминки!
- Да, да, Нилыч не соврет! - поспешно встрял Андрюха Коренник. - Поминки по Гавриле, братухе нашего старосты. Ровный червонец годков, как перекинулся.
- Больной был?
- Какой больной? Подковы гнул!
- По старости?
- По старости не перекидываются, - обиженно процедил старичок-разливальщик. - По старости преставляются. А Гаврила именно – слово в слово! – взял и перекинулся. Расстреляли его у плетня, вот он и перекинулся на ту сторону. За что расстреляли? Спросишь – отвечу! Раскулачивали тут ваши наших, а Гаврила не хотел раскулачиваться. Вот и пальнули в него из винтаря.
- То-то ваш староста Гришу стукнул!
- Он и тебя стукнет!
- А при чем здесь мы? «Ваши – наши…» Мы сами по себе. Нам политика по боку, мы кушать хотим. У вас яблоки, у нас зубы.
- Вот когда положишь их на полку, познаешь – что к чему, - ввернул Андрюха Коренник и потащил Колю за дверь.
Он хотел побыстрее сбагрить паренька: неволило, что недопил в отличие от всей компании из-за присмотра за ним, и это угнетало. А скинешь обузу с плеч долой, и гуляй - сколь можется, подбрасывай свежее топливо в угасающий очаг веселья.
Полицейский выволок Колю в сени, затем на улицу и повел его, пошатываясь и поправляя ремень карабина.
Ночная прохлада подействовала на Колю освежающе. Куда-то исчезли стучащие в мозгу молоточки, хотя сухая горечь во рту по-прежнему донимала. И в наступившей тишине отчетливо послышалось негромкое покашливание. Из-за угла амбара показалась длинная тень, за ней – и человек, пока что неразличимый в неясном лунном свете.
- Эй! Кто ты там есть? - неуверенно выкрикнул Андрюха Коренник, стаскивая карабин с плеча. - Стой на месте! А то шарахну по маковке, мозги вывалишь под кусток.
Но тень и не думала останавливаться. Приблизилась, обрела узнаваемые черты человеческого лица.
- Ах, да это Никитка! - с облегчением вздохнул полицейский. - Фу ты, господи, напугал ведь...
- Тебя напугаешь, здрасте! - дребезжащим смешком отозвался старый приятель.
- А что? Я чуть было не шарахнул тебе по мозгам.
- Ты шарахнешь... Ты такой. У тебя ружье заместо головы думает.
- Но-но! Чем трепаться, лучше бы подмог.
- Давай ружье, подмогну носить.
- Дай такому ружье! Оно мне под расписку дадено! Лучше подмогни парня тащить.
- А что с ним?
- Не вишь, пьян в стельку. Того гляди, скопытится.
- Не гоже добру пропадать, - сказал Никита и, изловчась, подхватил Колю под коленки, взвалил на себя и понес, чувствуя одобрительные шлепки его ладони по спине.
«Не так-то он и пьян, - подумал партизанский связник. - Притворяется, шельма!».
Спустя несколько минут Коля уже стоял у амбарной двери, поддерживаемый Никитой. Конвоир прислонил винтовку к стене и глубоко влез в брючный карман, отыскивая ключ от замка. Вытащил, посмотрел на свет, будто что-то таинственное различил в нем при лунном освещении и задумчиво повернулся к напарнику.
- На, держи, - протянул, пошатываясь, ключ Никите.
- Чего так? Занедужил?
- Не попаду в дырку.
- А еще парень – не промах! Что о тебе люди будут говорить?
- А пусть говорят! Дырок много, а ключ один. Попади ты!
- У меня глаз – алмаз! Попаду не глядя. - Замок скрипнул отскочившей душкой, дверь распахнулась. - Входи, Андрюха, будем вертеть кино.
- Складно поешь!
- А сейчас еще складнее будет.
Никита перекинул оставленный без присмотра карабин Коле, внезапно протрезвевшему и резко отскочившему в сторону, и невозмутимо, словно припасенный на опохмелку шкалик, вытащил из-за пазухи армейский «вальтер».
- Ты чего? Рехнулся? - полицейский с изумлением взирал на ствол пистолета.
- Пока еще нет.
- А какого рожна грозишь пушкой?
- Мозги твои собираюсь просыпать, как ты мне давеча.
- Но я в шутку.
- И я в шутку, пока не выстрелю. Ну-кась, Андрюха! Руки за спину! Вязать будем. Пикнешь – убьем. Уразумел?
Припасенной заранее бечевой Никита умело затягивал петли на кистях Андрюхи, затем на его щиколотках. Кончил работу, сказал себе - «добре» - и пихнул старого приятеля коленом под зад – в амбар на солому.
- За что ты меня? - заскулил полицейский, лежа на боку и тараща глаза на Никиту.
- За то самое…
- Пристукнуть его надо, наговорит после…- подсказал Коля.
- Обойдется, - хмуро пробурчал Никита..
Не глядя больше на беснующегося в развале соломы Андрюху, он прошел к Грише. Взял его, находящегося в беспамятстве, на руки и пошел на выход. Поравнявшись с Колей, сказал:
- Кляп смастери. И - в глотку Андрюхе, чтобы тишком сидел и не вякал.
Коля оторвал лоскут от нательной рубахи и наскоро запихал его в рот глухо мычавшему полицейскому. Но тот, жестко орудуя языком, вытолкнул его, и просительно воззвал к недавнему пленнику.
- Оружие оставьте. А то шлепнут меня.
- Оставить? - обернулся Коля к Никите.
- Оставь! Коли его шлепнут, то и тебе полный разор! Разорвут тебя наши бабы на части. Ходок – каких поискать! Племенной бык высшего качества!
- Завидуешь?
- Не дури голову! Пойдем!
Они вышли из амбара, огляделись. Деревня мало-помалу просыпалась. Там и тут хлопали распахиваемые створки окон. Слышался перестук топора, поскрипывала калитка. И над всем этим морем различных звуков – скрежещущих, сиплых, визгливых – порывами жесткого ветра носились пронзительные петушиные крики.
- Ну, вот дождались, - сказал Никита, покопался в боковом кармане пиджака, вытащил пачку бумаг, перетянутых тесемочкой. - Держи! Документы на сбитых летчиков!
- Ты и у Егора Сердюкова был?
- Понятно, был. Вы вовремя не возвернулись. Меня кинули на розыски. Я к Сцепщику, он указал ваше направление. И вот – результат: я стою и кукую с вами под петушиное пение. А надо не стоять – куковать, надо ноги делать. Иначе нам их здесь же и обломают. Хочешь ходить на переломанных?
Коля этого не хотел. Никита тоже. И они, подхватив Гришу, рванули к опушке леса.

8

Горсточка соли, добавленная старшиной Ханыковым в бензин, была оптимальной – светильник из снарядной гильзы цедил подрагивающее, но без копоти пламя.
Маслянистый огонек, мерцая в полумгле, набрасывал на лица людей неживые, ходящие ходуном маски розового цвета. Этот светлячок заставлял дремотно шевелиться в углах комнаты мохнатые, напоминающие пауков тени, с трудом выявлял нехитрое убранство глинобитного домика, который стоял на взгорье, между Днепром и деревней Золотая Балка и, вероятно, прежде принадлежал бакенщику. Черными глазами окон домик печально смотрел на воду, словно выискивал на ее колышащейся поверхности крутобокую лодку хозяина. Но река давно уже изломала ее о прибрежные камни. И сейчас, не вспоминая о былом, глухо ворчала от порывов тугого осеннего ветра. Плескучая у правобережья, река короткими толчками гребенчатых волн выбрасывала на сушу обломки досок и шпангоутов, весла с прочно въевшимися в них уключинами и обрывки намокших веревок, которые служили для связки плотов. Река как бы очищалась от мусора, а заодно и вылизывала нанесенные ей раны.
Этой памятной ночью 1943 года ее ломало и корежило от взрывов, перепахивало вдоль и поперек снарядами и минами. Батареи обрушились на нее со всей мощью, топя шлюпки и боты, разбивая тихоходные плоты. И тогда она, всем нутром ощущая гибель десанта, поднатужилась, напрягла мышцы и выбросила его на правобережье.
Десантники захватили клочок суши, отбили две контратаки и, расширяя плацдарм, перешли в наступление, заняли несколько хат в деревне с причудливым названием Золотая балка. Следом за пехотным подразделением переправились через Днепр и артиллерийские разведчики со стереотрубой и рацией. Им предстояло следить за огневыми точками неприятеля, сосредоточением его сил и корректировать стрельбу своего артдивизиона. Они оборудовали наблюдательный пункт на высотке, в глинобитном домике, из которого хорошо просматривалась деревня и начинающаяся за ней равнина с редкими куполами деревьев, разбросанных там и тут.
Возглавлял группу разведчиков сам командир дивизиона капитан Шабалов.
Сейчас, когда наступила передышка, он сидел у стереотрубы и, закрыв воспаленные глаза, думал о том, как справиться с предстоящей, самой что ни на есть ювелирной работой, которая ожидает его бойцов на батареях.
«Попробуй порази с левобережья точно тот или иной дом, где затаились фашисты, и не попади в соседний – в наших. Не попросишь же немчуру выйти на открытую местность, чтобы пристреляться. Задачка для Вильгельма Телля. Недолет недопустим, перелет тоже. А такое бывает разве что при самостреле. Вот и думай…»
Капитан Шабалов открыл глаза, оглядел комнату, отмечая в уме – кто чем занят. При свете пшикающего ночника он видел, что Миша Сажаров с кажущимся равнодушием проверяет как ходит в ножнах финка, старшина Ханыков, по-хозяйски расположившись у хромоногого стола, ставит заплату на прорванный пулей рукав гимнастерки, Володя Гарновский, примостясь у двери на соломенном тюфячке, набивает патронами диск автомата, а радист, подрагивая от холода, крутит ручку настройки, вызывает затерянный в эфире «ландыш».
Как-то незаметно для себя, следуя ритму своей финки, ходящей взад-вперед в ножнах, Миша Сажаров затянул хрипловатым баритоном полюбившуюся еще в сорок втором году песню:
«Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза».
- И то правда, неплохо бы печурку, - мечтательно протянул радист Костя Стеклов.
- Чего там «неплохо». Вполне желательно печурку, - подхватил старшина Ханыков.
Он натянул на байковую нательную рубаху гимнастерку с выцветшими за лето «молотками» на погонах. Поднялся с табуретки, туго перепоясался.
Капитан вопросительно посмотрел на него:
- Пойдешь?
- Мы мигом.
- Не придумывай себе добровольцев! Кто это – «мы»?
- Мы… Я с Володей. Я к разведчикам за печуркой. Он на КП – за питанием для рации. А то чую - сядет, зараза, и останемся мы здесь без голоса, а батарейцы без уха.
- Да-да, - быстро закивал Костя Стеклов. – Аккумуляторы того и гляди, сядут. А запасных…
- Чего же ты? – капитан Шабалов чуть было не набросился на радиста, но вовремя вспомнил, что сам приказал не перегружать лодку. Он поежился, словно и его наконец проняло ночной промозглостью, вскользь мелькнула мысль: «судя по молчанию немчуры передышка обеспечена до утра».
- Так мы идем? - напомнил о себе Володя Гарновский, стоящий уже с автоматом на груди возле старшины Ханыкова.
- Гуляйте! Только смотрите мне, в дивизионе не чаевничать!
- Есть не чаевничать!
Скрипучая дверь захлопнулась за порученцами.
Миша Сажаров проводил взглядом «счастливчиков», которым, чтобы там ни приказывал командир, обеспечена кружка заварного кипятка в прикуску с сахарком, и вновь затянул вполголоса песню. Но только дошел до слов – «Между нами снега и снега», как капитан Шабалов раздраженно прикрикнул на него:
- Отставить пение!
Комдив, впрочем, и не он один, а многие бывалые солдаты, не очень-то жаловали вторую часть полюбившейся песни. Все они, как и положено на войне, были в меру суеверны, и полагали, что судьбу не стоит испытывать лишний раз. Поэтому многие из них, даже не обладая каким-либо поэтическим складом души, слали Суркову, автору стихов, предложения по переделке «опасных для озвучивания во фронтовых условиях строк».
«Опасные» звучали так:
«До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти - четыре шага».
«Безопасные» должны были звучать по-другому:
«До тебя мне дойти нелегко.
Но дойду, хотя ты далека».
Под шуршание гальки Ханыков с Володей спустились по откосу к Днепру. Вода была черной, как дно глубокого колодца.
Долго ждать оказии им не пришлось. Показались пехотинцы с резиновой лодкой, которую они волоком тянули по отмели вверх по течению, чтобы потом, когда усядутся за весла, их не слишком далеко снесло в сторону от района переправы.
- Пристроимся к ним, - шепнул Ханыков.
Небо проснулось от спячки. В высь взлетали осветительные ракеты, прозванные «лампадками». Их резкий, пульсирующий свет выкрасил реку в неестественные тона. И только речное «сало» - дань ранним заморозкам – не потеряло первоначального цвета.
Ханыков с Володей нагнали пехотинцев, когда они, покрякивая от залетающих за шиворот ледяных брызг, размещались в лодке.
Перегруженная людьми посудина двинулась к левобережью. Она лавировала между кусков льда, хлюпала носом по волне, с превеликим трудом выгребала к намеченному ориентиру – подрубленной прямым попаданием снаряда березе.
Метрах в десяти от лодки плюхнулась мина. Она лопнула гулко – со звуком расколотой о стену бутыли, вырыла посреди Днепра глубокую воронку. Вперекрест ударили пулеметы – трассирующие пули прочертили пунктиром воздух и сгорели, не долетев самой молости до берега.
- Ох, кажись заприметили! - приглушенно воскликнул кто-то из гребцов.
- Вслепую бьют! - возразил старшина Ханыков.
Володе стало неуютно. Что за прикрытие – надувные бока хлипкого этого суденышка? Чиркнет осколком, и ходи ко дну.
- Брр!
Следом за пулеметами залаяла скорострельная тридцатисемимиллиметровая пушка, по прозвищу «убойница». За кормой, ближе к середине Днепра, забурлили водовороты. В уши пыхнуло горячим, спрессованным воздухом. Плоское днище, проседающее под тяжестью тел, заходило на мелкой волне, издавая тягостные, напоминающие причмокивание звуки.
Подрубленная снарядом береза проплывала мимо. Чертыхаясь, гребцы, налегали на весла из всех сил, но лодку все-таки сносило с курса. Их отрывистые крики услышали телеграфисты, прокладывающие кабель.
- Эй, служивые, чью мать обговариваете? - донеслось с берега.
- Гитлеровскую!
- Тогда держите подарок.
В воздух, словно лассо, взметнулся телефонный кабель. Володя ухватисто поймал его и напрягся, подтаскивая лодку к отмели.
Через несколько минут, разделившись с Ханыковым, который направился к разведчикам за печуркой, он был уже на командном пункте дивизиона. Здесь текла своя, строго упорядоченная жизнь. Начальник штаба старший лейтенант Лобарчук возился с картой, помечая на ней обнаруженные цели, замполит капитан Захаров при слабом свете ночника заполнял бланк «похоронки», сержант, стоящий у стереотрубы, неторопливо покуривал козью ножку, радист внимал эфиру, время от времени выкрикивая: «Гвоздика, ты меня слышишь?»
- Здравия желаю! - доложил Володя.
- И тебе того же, - улыбнулся Захаров. - С чем прибыл. Володя?
- Прислали за питанием для рации.
- Радист!
Но радист и без напоминаний капитана Захарова уже копошился в вещевом мешке, выволакивая оттуда запасные аккумуляторы.
- Как дела у вас там обстоят? - старший лейтенант Лобарчук махнул головой в сторону Днепра.
- Пока тихо. Немцы будто уснули.
- Знаем мы этот сон. Просто ночью они не вояки.
- Да нет, - заметил капитан Захаров. – Скорей всего им невдомек, что переправился лишь один наш батальон. Думаю, они перегруппировываются сейчас в ожидании штурма.
- Тогда мне пора! - сказал Володя.
Прихватив аккумуляторы, он покинул КП, направился к условленному со старшиной Ханыковым месту встречи. То и дело под ноги попадали бревна, пустые канистры из-под бензина, пригодные для поплавков, сбитые из штакетника плотики – так называемые подручные средства для переправы. Вдали слышалось характерное постукивание металла о дерево. По всей видимости, саперы там готовили к предстоящим рейсам понтоны.
Приближался рассвет. Мохнатые пласты тумана ползали у кромки воды. Свежело. Порывы ветра становились все ощутимей.
По реке густо шло «сало». С шуршанием и потрескиванием плыли льдистые глыбы, обдирая бока друг другу.
Шагая вдоль берега, Володя наконец различил в разноголосице зычный бас Ханыкова. Старшина разносил кого-то:
- Чтобы вам пусто было! А ну, запрягай свою посудину!
- Мы не спешим на тот свет! Вот разгонит лед, тогда и выйдет на воду.
- Черт вас побери! - устало выругался старшина и, увидев Володю, поспешил к нему навстречу. - Погляди на них, этих героев! Чистой воды захотели! Ишь ты!
- Загорать нам здесь до утра! - обреченно вздохнул Володя.
- Подожди «загорать», - ворчливо возразил Ханыков. - Голь на выдумки хитра. Забыл?
- Помню.
- Вот и я помню. А ну, двигай ножками!
Обогнув понтоны, они приблизились к пехотинцам, ладившим разборную фанерную лодчонку, тонкостенную, хлипкую, будто сотворенную из папиросной бумаги.
- Двоим нам не втиснуться, - мгновенно определил Ханыков.
- Тогда отвлекай пехтуру, - заговорщицки прошептал Володя.
Старшина понимающе кивнул, подошел к вертлявой лодчонке, и бухнул как в колокол.
- Прихватите меня ребята!
- Отвали, земеля. Самим тесно.
- Мне на тот берег нужно.
- Всем на тот берег нужно.
Пока Ханыков препирался с десантниками, Володя незамеченным забрался на корму, угнездился на сиденьи, между двух солдат. В ногах поставил печурку, а на нее сгрузил вещмешок с аккумуляторами.
- Отчаливай!
Перегруженная лодка покинула мелководье и, ошкрябываясь бортом о куски льда, рывками продвигалась вперед. Солдаты-попутчики, не имея весел, гребли, стоя на коленях, саперными лопатками. Вражеские пулеметчики отчего-то молчали. Скорей всего, не примечали утлое суденышко. Тишина успокаивала, думалось: проскочим без помех. Но не тут-то было!
С протяжным подвыванием пронеслась мина. Раздался взрыв, близкий, впечатляющий по мощности.
Суденышко качнулось, круто заходило на волне.
- Ой, дери тебя черт!
- Равновесие! Держи равновесие!
- Перевернемся!
Лодку прошило в трех местах. Вода бурлила на ее дне и фонтанчиками била с боков. При маслянистом свечении догорающей «лампадки» бойцы, стоящие на коленях и гребущие саперными лопатками и прикладами автоматов, напоминали молящихся.
- Ой, сковырнемся на дно!
- Заткнись!
- Господи, помоги!
- Греби, салага!
Мощными гребками погнали суденышко к отмели, чувствуя, как оно все больше и больше оседает, превращается в подобие подводной лодки...
Внезапно Володе вспомнилась прочитанная еще до войны книжка об Арктике. В ней говорилось, что в воде, близкой к замерзанию, человек способен продержаться всего несколько минут – потом наступает разрыв сердца. Но сколько минут, сколько? Этого Володя никак не мог вспомнить и со всей возможной поспешностью вычерпывал каской обжигающую пальцы днепровскую воду. Черпал, черпал, позабыв о времени, и очнулся лишь, когда над ухом раздалось:
- Все! Приехали!
- Конечная остановка. Золотая балка.
В заиндевелой шинели Володя стоял перед командиром дивизиона и докладывал о выполнении задания.
- Аккумуляторы и печурка доставлены. Старшина Ханыков по независящим от него причинам остался на том берегу. Прибудет с попутным транспортом.
- Высушись! Обогрейся! - сказал капитан Шабалов. - И собирайся! Нам еще предстоит сегодня потопать.
Спустя час Володя шел с комдивом в расположенную неподалеку Золотую балку. Деревню заняли не полностью, в некоторых хатах скрывались гитлеровцы, так что без тщательной рекогносцировки нельзя были начинать артналет. Скрытно, незамеченные вражескими наблюдателями, они проникли на старое, с покосившимися крестами и побитыми надгробиями кладбище, которое, хотя и раскинулось на отшибе, являло из себя идеальный НП. Отсюда они следили за противником, примечали ориентиры, наносили условные обозначения на карту.
Светало… Низко над землей толклись, вызванивая нудную песенку, комары. Через равные промежутки времени, в три минуты, тарахтел немецкий ручник МГ, каждый раз меняя прицел. То разносил оконные стекла, то крошил надгробные камни, то срезал ветви с деревьев. Изредка пули, рикошетируя, метили в распластанных за кладбищенской оградой разведчиков. Но, не долетев, вонзались в бруствер недавно вырытой могилы, метрах в трех от них. В точках, куда попадали свинцовые шмели, возникали глянцевые капли.
- Чмур какой-то! - отозвался о немецком пулеметчике капитан Шабалов после того, как отскочившая от надгробья пуля чуть не достала его. - Чего он лупит в белый свет?
- Боится заснуть, наверное, - поделился своим соображением Володя.
Капитан взглянул на часы.
- Пошли!
Но только он поднялся, как раздались выстрелы. Немец повторно, за полторы минуты до выверенного срока, нажал на гашетку и длинной очередью ударил поперек кладбища.
- Ох, чтоб тебя! - Шабалов схватился за бок, склонился влево и, теряя равновесие, осел на примятую траву.
Володя кинулся к комдиву.
Ломая ногти, расстегивал на нем неподатливую шинель. Крючки, как назло, прочно въелись в сукно, и плохо подавались мальчишеским пальцам.
В груди у Шабалова, заглушая стук сердца, что-то клокотало и хлюпало, будто вставили ему под ребра насос да забыли проверить его на исправность.
«Что делать? Что делать?»
Тащить капитана на себе? Силенок не хватит! А он по пути кровью изойдет. Оставить его здесь? И это никуда не годится!
Надрывное бормотание Шабалова выдернуло Володю из растерянности. Он различил почти неразборчивые слова: «Сажаров, отставить пение! А до смерти четыре шага, чтобы она сдохла!» Разорвав зубами индивидуальный пакет, Володя перевязал раненого, оттащил его за часовенку, прикрыл ветками. Что дальше? Взвел автомат, готовясь к бою, но фашисты не показывались. Очевидно, пулеметная очередь была случайной, не пристрельной. Следовательно, их не приметили. Значит? Дальше медлить было нельзя. Прихватив командирскую планшетку с помеченными на карте домиками, где затаились фашисты, Володя рванул, на взгорье, к своим.
Не помня себя, запыхавшийся и мокрый от пота, он ворвался в глинобитный домик.
- Капитан! Там капитан! Быстрее! Он ранен! - выпалил скороговоркой, и повлек за собой разведчиков.
Когда спасатели вернулись с раненым комдивом, их уже дожидался вызванный по рации санитарный самолет, который и доставил Шабалова в медсанбат…

От автора
Несколько дней спустя артиллеристы читали в газете «Красная звезда» указ о награждении самого юного бойца их полка орденом Славы третьей степени. За спасение командира дивизиона капитана Шабалова и форсирование Днепра.
Указ как указ, один из тысяч, ничем не останавливающий внимания, если не знать, что новоиспеченный орденоносец еще совсем мальчишка, ему за партой в классе пятом сидеть, а не на рекогносцировки огневых точек ходить.
Если бы книга рекордов Гиннесса заглядывала по тем временам за «железный занавес», то, непременно, зарегистрировала бы прототипа моего литературного героя Володю Тарновского - самого молодого в Советском Союзе кавалера ордена Славы.

Часть седьмая

1

…И он упал на оплавленный песок, прогорклый, пахнущий порохом. И долго лежал, недвижимый, уронив голову на обессиленные руки. И море, тихо роптавшее в десяти шагах от него, было недосягаемым. Он не мог, как ни жаждал того, подняться на ноги и подойти к кромке берега. Он не мог, как ни стремился, даже увидеть его. Он был недвижим и слеп. Он – был… был когда-то, а в настоящем, будто и не был. Настоящее? К нему не привыкнешь. Оно настолько дико после прошлого, что верить в него просто невозможно. Настоящее…
В настоящем Вася позволял себе наслаждаться настоящим одеялом., позволял себе подкладывать под голову настоящую подушку.
И не спрыгивать с третьего яруса нар под крики «аппель!» позволял себе в настоящем. В настоящем, похожем на чудо! Но чуда никакого не было. Была кровать, простыни. Была чисто прибранная комната. И хозяйка Инна Даниловна. А еще? Еще побег из лагеря.
Побег... Стоит о нем подумать, как вновь и вновь прокручивается вся череда событий, кадр за кадром…
А начиналось настоящее со звуков, оставшихся в прошлом…
…Когда дверь позади него глухо шлепнула о косяк, когда перестук деревянных колодок заключенных и подкованных эсесовских сапог затих в глубине коридора, когда сирена воздушной тревоги сорвала голос на самой низкой ноте и в отдалении послышались разрывы авиабомб, он понял – пора!
Вася выполз из-под операционного стола, куда незаметно для подавшихся панике немецких фельдшеров спрятался при завывании сирены, осмотрелся, прикрыл входную дверь и прошел в соседнюю комнату.
Его глаза довольно быстро привыкли к полумгле. Различив у противоположной стены выбеленный шкаф холодильника, он невольно усмехнулся – не зря же прежде перед Володей, Колькой и прочими казаками и разбойниками, гордился своим кошачьим зрением.
Приближалась минута, ради которой он жил все последние недели, ради которой он при содействии Марии Евгеньевны и связанных с ней подпольщиков, из писарей в административном здании, был включен в донорскую группу.
План его не являлся вымыслом ребенка, он был выношен зрелым умом повидавшего жизнь человека и строился на растерянности медперсонала, вызванной внезапной воздушной тревогой, заметной трусливости старшего фельдшера по кличке «Доннер веттер», злобного придурка, пересыпающего свою речь ругательствами, а также на паническом страхе смерти, свойственном большинству садистов.
По инструкции «Доннер веттер» должен был уходить из амбулатории последним, предварительно закрыв на замок комнаты и холодильник, в котором хранились не отправленные в госпиталя ампулы с взятой у детей кровью. Но стоило завыть сирене, как старший фельдшер, забывая о своих обязанностях, мчался в бомбоубежище одним из первых.
Вот и сейчас он сбежал, ничего не заперев, и предоставил Васе полную свободу действий.
Мальчик открыл дверь холодильника, вытащил стеклянную пробирку, запечатанную пробкой, помахал ею над ухом, словно градусником, когда сбивают температуру, и услышал тягучие всплески жидкости.
«Может быть, это моя кровь», - подумалось ему.
Размахнувшись, он разбил пробирку о кафельную стену. Темное пятно с кустистыми потеками внизу расплылось на камне. Следом за ним второе, третье.
Пробирки лопались с каким-то противным скрежещущим звуком. Ампулы - с треском вспыхнувшей спички. А прочно запаянные колбы и банки, вытаскиваемые из розоватого, подкрашенного электрическим светом нутра холодильного шкафа, - взрывались, словно были начинены не кровью, а динамитом. Впрочем, и впрямь – эта кровь отныне могла называться динамитом, в переносном, конечно, смысле. Уничтожение ее, как говорила Мария Евгеньевна, равнозначно выводу из строя целого батальона немецких солдат, А вывести из строя, снять одним махом с фронта целый батальон фашистов – разве это не такое дело, ради которого стоит жить?
Жить! – отдалось эхом в мальчике.
Он выскользнул в смежную комнату, превращенную в морг. Здесь в мешках с прикрепленными к ним бирками лежали умершие от потери крови дети. Один из мешков, специально приготовленный для Васи, был пуст. В него он и забрался, зная, что вскоре после выкачки крови за покойниками приезжает грузовик, который и отвозит их на кладбище. Знал он и то, что водитель - из вольнонаемных, зовут его Олег Иванович, он муж Инны Даниловны, а она – подпольщица, поддерживающая связь с партизанским отрядом.
Вася знал достаточно много, чтобы жить. А жить он хотел…

2

И снова – городской рынок, снова родная для Коли стихия. Снова бурлящая в часы прилива толпа покупателей и продавцов, затиснутая в сапоги и бриджи, в полушалки, плащи, потертые пиджаки. Снова густой и неумолчный гуд, напоминающий море в пору прибоя, с плывущей над ним звонкой разноголосицей.
- Платье бежевое, в цветах! Довоенное шитье! Почти новое!
- Лампа керосиновая! Кому лампа? Бери – не пожалеешь!
- Вакса! Черная вакса!
- Игральные карты! Только для мужчин! Дамики, валеты – в чем мать родила! Картинки – личного изготовления, пальчики оближешь!
В этот нестройный хор вводил свой голос и Коля, держа на груди лоток с махрой. Но в отличие от давнего прошлого не стремился перекричать конкурентов. Табак, которым торговал ныне, не представлял для него никакой реальной ценности – не то, что раньше, в Славянске. Теперь, говоря словами начальника разведки Сени Баскина, служил ему «элементарным прикрытием».
- Бери махорку, не прекословя, губи за деньги свое здоровье! - напевал Коля собственное сочинение, выискивая взглядом Инну Даниловну, связную местного подполья, но среди множества лиц углядел лишь кепчонку Гриши Кобрина, некогда коричневую, ныне выцветшую - рыжую, с подпалинами.
Инну Даниловну, которой предстояло передать ему схему расположения административных зданий концлагеря, подлежащего эвакуации, он знал в лицо. Она считалась постоянным покупателем, заботящимся о пополнении «табачного довольствия» своего мужа Олега Ивановича – водителя, находящегося в рейсах и не имеющего возможности наведываться на базар.
Ловко лавируя в толпе, Коля пробирался к условленному месту встречи – фонарному столбу, и время от времени выводил озорной стишок, служащий заодно паролем и знаком того, что филеров поблизости не обнаружено.
- Бери махорку, не прекословя, губи за деньги свое здоровье.
Подле самого фонаря, когда Коля собирался поставить лоток на специально приспособленную треногу, откуда-то сбоку вынырнул косматый мужичок, похожий на попа-расстригу, и просительно затянул:
- Отсыпь малость…
- По воскресеньям не подаем, - недовольно отрезал паренек, понимая, что у попрошайки нет денег.
- Не жадничай, дай!
- Дай поехал в Китай!
Косматого мужичка оттиснул плечом продавец карт.
- А ну, рвань дремучая! Не порть торговлю! - и повел во весь голос, привлекая внимание: - Картинки – личного изготовления, пальчики оближешь!
К лотку с махрой подошел новый покупатель, на сей раз обстоятельный, серьезный. Не спеша покрошил табак в пальцах, принюхался, слизнул крошку. Пососал ее и о чем-то подумал. Скорее всего, о том, как сбить цену.
- Махорочка так себе. Нет в ней крепости. Выдохнулась вся крепость.
На такие замечания у Коли имелся уже заготовленный ответ, и тоже рифмованный.
- Махра – что надо! Покрепче яда! Кури на славу свою отраву!
Как он убедился, отлаженная рифма воздействовала на неповоротливые мозги городского населения очень убедительно, лучше любой рекламы. И в случае с привередливым покупателем не подвела.
- Отсыпь фунт! И одну закрутку – бесплатно!
- Будет тебе закрутка, - согласился Коля и самолично свернул мужику «носогрейку». - На, дядя! Кури, не глядя. Моя цигарка – взамен подарка.
Пересчитывая денежки, коротко зыркал по сторонам, но так и не увидел Инну Даниловну, хотя по времени ей уже надлежало подойти.
Выискивая ее глазами, Коля и не подозревал, что и сам находится под наблюдением. Причем, под наблюдением человека, встретить которого здесь меньше всего ожидал. Как, впрочем, и тот его. Под наблюдением Васи Гуржия - Рыжика, присланного подпольным центром взамен заболевшей Инны Даниловны.
Вася Гуржий стоял за киоском, на незначительном отдалении от Коли. В его голове не вмещалось: как это может подобное быть? Их разметало войной на сотни километров. И – на тебе! Нежданная встреча на базарном пятачке! Подойти? Назвать пароль? Но ведь непонятно, какая будет реакция.
- Бери махорку, не прикословя, губи за деньги свое здоровье! – нетерпеливо выводил свои позывные партизанский связник, искоса поглядывая на вышедшего из-за киоска угрюмого подростка, в стеганке и в потрепанной, глубокой до бровей шляпе.
«Краше в гроб кладут!» - подумал.
«Не узнает? - подумал и Вася Гуржий. - Нет, не узнает... Кожа да кости – супной набор!».
Неподалеку от него вынырнул из толчеи Гриша, равнодушно прошел мимо лотка с «самым лучшим в мире табаком», остановился у продавца карт. Поторговался с ним, примеряясь к размалеванным «картинкам – личного изготовления, пальчики оближешь!» Ответил на вопросительный взгляд Коли легким пожатием плеч, что означало: Инны Даниловны нигде не видно. Подожди еще минут пять. Может, кто-то другой подойдет. И сворачивай торговлю». Вслух же, обращаясь к продавцу карт, сказал:
- Не загибай в цене, мужик.
- Одни рисунки чего стоят! – недовольно проворчал тот.
- Вот и сдавай их на выставку. А мне в очко играть, не на баб глазеть надобно.
- Я тебе и так уступил, отсчитывай гроши!
- Тройка, семерка, туз.
- Чего?
- «Пиковая дама», дядя.
- Это да, в этом ты угадал, в пиковом я положении. Деньги позарез нужны. А карты ныне товар не ходовой. Ну, будешь отсчитывать гроши?
- Гроши – себе дороже! – насмешливо срифмовал Коля, видя, как Гриша небрежно махнул рукой и пошел подметать клешами мостовую. И повернулся лицом к угрюмому мальчишке в глубокой, до бровей шляпе, готовый перехватить его руку в случае, если он рискнет свиснуть кулечек с развесной махрой.
- Я не пустой, с деньгами! - поспешно сказал подросток.
- Покаж!
Вася покопался в кармане, вынул оккупационные марки.
- Вот. Наличман. Меня Олег Иванович прислал, за куревом фирмы КЧД и сыновья.
- Что? - опешил Коля, услышав пароль.
- Курево фирмы КЧД и сыновья, - повторил Вася и едва слышно, со спазмами в горле, добавил: - Коля, не узнаешь?

3

Однообразный и скучный ландшафт картофельных полей, нарезанных отдельными участками с разграничивающими их канавками, сменило редколесье.
Артдивизион втянулся на вырубленную некогда широкую просеку с поросшим мхом пеньками и медленно продвигался вперед. По приказу ему, с приданым батальоном пехоты, надлежало поддержать атаку партизан, готовящихся к штурму концлагеря. Но до условного места встречи еще топать и топать.
Наплывала ночь. Полумгла замывала очертанья деревьев, теряющих последнюю листву. В разрывах низко нависших туч искрили одинокие звездочки. Их слабый свет не позволял ориентироваться на местности с достаточной точностью. Впрочем, дорога не обманет, выведет к населенному пункту, а там и до рассредоточения партизан рукой подать.
По колонне прошелестело:
- Разведчиков-квартирьеров к комдиву!
Мимо Володи, сонно клевавшего носом рядом с капитаном Захаровым в повозке, проскочил старшина Ханыков. Мальчик проводил его глазами, широко зевнул и утомленно склонил голову на грудь. Сон сморил его моментально. Он не слышал, как вернулись с задания разведчики, доложившие о том, что деревня обезлюдела: жители ее покинули, да и немцев нет на постое. Проснулся он от могучего храпа и обнаружил себя в незнакомой комнате, под одеялом, без сапог и гимнастерки, в кальсонах и белой рубашке. Спустился на пол, глянул в окно – рассветало.
- Ты куда?
- По надобности, - ответил капитану Захарову, который, недослушав, опять захрапел.
Новый день приветствовал Володю легким ветерком, свежим воздухом и переливающейся в красках изморозью на траве. За дальней околицей сверкала красно-голубой полоской речка.
Часовые мерно похаживали у орудий. Одни мучительно боролись с зевотой, другие, имеющие уже опыт, дремали на ходу.
- Стой!
Володя присмотрелся, кто его окликнул?
- Миша? Привет! - сказал он Сажарову.
- Куда собрался?
- А то не понимаешь! На речку, - буркнул Володя.
- Ну, иди-иди.
Он двинулся вдоль пушек, выбрался за околицу, вышел к воде. Здесь и пристроился - у кустов - невидимый, как ему представлялось, для всего остального мира.
Из крайней избы, стоящей у отлогого спуска к речке, вышел заспанный мужчина в исподнем: всколоченная шевелюра, помятое лицо.
- Эй! – поманил мальчика согнутым пальцем, и указал почему-то на ведро, которое держал в руке.
«Чего он хочет?» - не понял Володя.
- Эй! - мужчина постучал пальцем по дну ведра
«А, - догадался Володя. - Хочет, чтобы я сбегал для него за водой. Хотеть не вредно!».
И, пародируя чужака, согнул палец, словно вот-вот опустит его на спусковой крючок, и с костяным звуком постучал по лбу.
Незнакомец, вместо того, чтобы рассмеяться или выдавить хотя бы улыбку, закричал на него:
- Швайне!
Кто – «швайне»? Он, Володя, швайне!
«Еще одно слово, и я покажу этой «пехтуре», кто тут на самом деле свинья».
Но кому показать и что показать? «Пехтура» - выясняется - и не «пехтура» вовсе. А если и «пехтура», то немецкая.
- Ком! Ком! Русиш киндер! - шпарил гитлеровец, помахивая пустым ведром. – Ком! Ком!
«Вот гад, и не догадывается, что деревня занята нашими. Как же так получилось? Мы их проморгали? Они нас? И мы – люди, и они – люди, спали как убитые».
Разобравшись в своих соображениях, Володя переменил тактику поведения. Он уже не артачился, а напоминал обычного деревенского хлопца. Нерешительно подошел к немцу, словно в ожидании удара, взял ведро и, повинуясь его нетерпеливому жесту, побежал к речке. Минуту спустя быстрым семенящим шагом, хотя и кособочил корпусом от тяжести, он уже возвращался назад. Поставил полное до краев ведро на приступочку, получил от немца завернутую в фольгу шоколадку, сказал: «данке шон», и отвалил небрежной походкой местного жителя, которому некуда спешить. Но только обогнул избу, как припустил во всю прыть.
Когда он растормошил капитана Захарова, тот в первый момент, спросонок, ничего не понял. Но стоило произнести – «Фрицы!», как магическое слово, мгновенно привело его в чувство.
- Где?
- У речки, в крайнем доме.
- А ты?
- Цел-цел! Меня признали за деревенского.
- Много их?
- Не приметил. Видел одного. Думаю, в хате еще несколько. Что будем делать, товарищ капитан?
- Ханыкова ко мне!
Не успела секундая стрелка совершить двойной обход циферблата часов, как группа разведчиков, крадучись, подбиралась к одинокой, стоящей на взлобке избе.
Старшина Ханыков обогнул плетень и пошел впритирку к стене дома, держа наизготовку заточенную, как бритва, финку.
Горловой всхлип часового, и вновь гнетущий покой раннего утра, тревоженный разве что всплеском играющей рыбы.
«Чисто сработал!» - подумал Володя и вместе со всеми бросился к дому. Метнул в раскрытое окно гранату. Внутри глухо ухнуло, пыхнуло жаром. Битое стекло осыпало его осколками. «Порезы долго не заживают», - и тут же, позабыв думать о пустяковых царапинах, он открыл огонь из автомата, не давая гитлеровцам выскочить наружу.
Опустошив диск полностью, поискал глазами: у кого бы разжиться патронами. Ну, конечно, у Ханыкова – запасливый дядька. Броском преодолел разделяющее их незначительное расстояние, махнул к нему за валун.
- Ханыков! «Маслятами» не богат?
- Что с тобой? - испугался старшина, разглядев кровь на лице Вололи. - Ранен?
- Порезался!
- Дурень какой! Иди умойся!
- Мне патронов бы…
- Иди, мойся, говорю! А то схватишь еще заражение крови, возись с тобой после, - ворчливо произнес старый солдат.
Спустившись к речке, Володя наскоро сполоснулся водой, обтерся гимнастеркой, затянул пояс с отвисшей под тяжестью «вальтера» кожаной кабурой. Колькин пистоль сейчас, когда израсходовал все патроны для ППШ, оказался очень кстати. Володя сноровисто проверил оружие: выщелкнул обойму, вогнал ее снова в рукоятку и отдернул затвор.
- Нихт шиссен! - вдруг послышалось из кустов, где совсем недавно Володя «загорал» по нужде.
- Хенде хох! - машинально откликнулся он, видя, как припадая на раненую ногу и кривясь от боли, к нему осторожно приближается гитлеровец – тот самый, старый знакомец, который гонял его с ведром за водой. В руках его был бесполезный, судя по всему автомат – без рожка. Еще шаг, другой, и он сдаст свой «шмайсер» на вечное хранение сыну полка. Но вместо того, чтобы расстаться с оружием, немец внезапно направил его на Володю.
«Подлый прием – последняя пуля в стволе! - осознал Володя, с опозданием реагируя на неожиданную уловку немца.
- Берегись! - крикнул с взлобка Ханыков.
Пуля, посланная им, перебила фашисту руку. Вторая пуля, посланная Володей, попала в голову.

4

В поросшем можжевельником распадке, напоминающем формой бутыль с вытянутым горлом, граничащим в своей узкой части с дорогой, по которой некогда ауфзерка Бинц и другие эсесовцы гнали ребятишек в концлагерь, партизаны готовились к осуществлению операции.
Именно здесь, где когда-то нес на руках хнычущую Клаву и с тягостным ощущением безысходности взирал на мертвый, лишенный даже птичьего щебета лес, именно здесь – в этом сосняке, который, согласно сочиненной за колючей проволокой сказочке о волшебной ягоде-чернике, превращающейся в непобедимого богатыря, он, Вася Гуржий, начнет свой бой с фашистами.
Вася лежал на траве, запрокинув голову в ночное небо, вперив взгляд в ненавистную прежде луну. Раньше, когда она поливала барак обморочным светом и придавала лицам узников, и без того обескровленным, безжизненное выражение, он готов был расколоть ее на куски и растоптать. Он боялся в ту пору ее невыносимого света. Теперь это свет союзника. И страха теперь нет перед луной. Страха нет, но в сердце какая-то дрожь, неясная, непонятная – жгучая… Сердечная дрожь ожидания.
Лежащие рядом партизаны переговаривались.
- Улизнуть хотят!
- Куда им с детишками малыми? Фронт прорван
- Вот и могут на месте детишек порешить. Ни нашим, ни вашим. И следы – в воду! Фашисты!
«Фронт прорван! Фронт прорван!» - горячечно размышлял Коля, непроизвольно поглаживая, чтобы сбить жар в мозгах, холодный папин наган, найденный минувшей зимой на маслозаводе.
Настроение у него было подавленным. Он никак не мог смириться с мыслью, что Клавка, его взбаламошенная сестренка Клавка пропала. Исчезла, как на тот свет провалилась. Что он скажет Анне Петровне? Что он скажет своему дяде Борису Симоновичу, когда вернется в Славянск?
Что скажет?
Известие, что принес ему Вася Гуржий, ничего не разъясняло в судьбе девочки. Красный крест, - говорил Вася, - отбирал в лагере совсем маленьких детей, которых отправили для усыновления и удочерения куда-то за границу. По сведениям подпольщиков, - говорил Вася, - то ли в Швейцарию, то ли даже в Штаты, в обмен на грузовики, которые американцы обещали поставить потрепанным частям фельдмаршала Роммеля.
Что тут правда? Что тут ложь?
А еще он говорил, что отбираемых детей сверяли с какими-то фотокарточками, определяли, похожи ли они на кого-то.
На кого? На разыскиваемых родственников?
Может, и так. Война многих разбросала. По странам, землям…
Глядишь, кто-то и отыщется. А если и не отыщется, то все в нынешней неразберихе легко представить таким образом, что отыскался. Привезти подставного ребенка, похожего по фотографии на кого-то, и сказать: «Вот принимайте, ваш внук, ваш племянник!». И примут – куда деваться? Ведь люди живут надеждой. Живут ожиданием чуда. Кто же откажется от чуда, если оно свершилось?
Кто? Нет таких! Вера в чудо живет всегда...
Клавка-Клавочка! Где ты теперь? И какое носишь имя?
На разлапистой сосне, в седловине ее могучих ветвей, устроился Гриша Кобрин, держа на коленях винтовку с оптическим прицелом. Он вслушивался в ночную тишину, стремясь выловить долгожданное тарахтенье моторов. Но различал лишь привычные для давнего обитателя этих дремучих мест звуки: тявканье лисицы, клокочущие всхлипы совы, постукивание дятла.
Ветерок трепал верхушки деревьев, а Гришу за волосы, выбивающиеся из-под трофейной немецкой пилотки. В такие минуты парень досадливо морщился и, прилипая лопатками к шершавой коре, недовольно думал о том, что ветер совсем некстати – для снайперской охоты он лютый враг. А работа предстоит ответственная: выбивать шоферов, чтобы остановить автотранспорт, не дать медперсоналу концлагеря вывезти за пределы партизанского края запасы крови для немецкой армии и детей, способных еще «доиться» этой кровью. Пешком фашисты не уйдут. Все будут переловлены. Переловлены, как мыши этой, гукающей неподалеку совой. Впрочем… Это уже не сова. Это условный звук. Отрывистый, словно случайный, звук клаксона. Не иначе, как Олег Иванович подает сигнал. Да, вот человек! Идет, можно сказать, на верную смерть – шофер! Правда, шофер автофургона-амбулатории, той машины, что нужно захватить, никого не поранив. Но кто знает, кто знает – на войне, как на войне. И приказ – выбивать шоферов.
Сначала Гриша различил желтоватые пятна на земле – отсветы притушенных фар. Они осторожно крались впереди колонны, словно ощупывали дорогу, принюхивались – нет ли поблизости партизанского духа. И лишь потом он увидел мотоциклистов, бледно-зеленых при обманном лунном сиянии, с гипсовыми масками вместо лиц.
Он пристроил ствол винтовки на толстой, облюбованной заранее ветви, подождал, пока мимо него проедут мотоциклисты. «Их снимут метров через двести».
Черный зрачок дула уставился в непроницаемую темень ветрового стекла легковушки, в ту точку у левой дверцы, где должен был находиться водитель.
Водитель «опель-капитана» ефрейтор Герберт Никкель раздражал ауфзеерку Бинц. Дважды она делала ему замечание, чтобы он не причмокивал дуплистым зубом.
- Яволь! - послушно отвечал он и тут же, позабыв об обещании, продолжал свое гнусное занятие.
Нервная система у старшей надзирательницы была истощена. Любой пустяк мог вывести ее из себя. Что тут попишешь, и на ней, очень волевой и хладнокровной солдатке, сказался перенапряг последних дней, когда шла подготовка к эвакуации с попутным «окончательным решением вопроса» для заключенных еврейского происхождения.
«Чмок-чмок-чмок!» - снова раздалось над ухом.
- Да перестаньте же наконец!
Ефрейтор Никель повернул голову:
- Яволь! - и вдруг, лапая руками воздух, повалился ей на грудь.
- Вы с ума сошли! - крикнула женщина.
Но выкрик ее заглушили разрывы гранат, автоматные очереди. Старшая надзирательница оттолкнула от себя безжизненное тело шофера и выбросилась из кабины за секунду до того, как вторая пуля прошила кожаное кресло, в том месте, где прежде покоился ее затылок.
«Партизаны! - лихорадочно стучало ее сердце. - Партизаны! Куда бежать?»
Словно в насмешку, издали доносилось:
- Всем бежать на звук немецкой речи! Оружие бросить и бежать сюда! Сдающимся гарантируем жизнь!
- Какая им к черту жизнь? - надсадно хрипел Вася Гуржий, внимая Колькиным заверениям. Он выцеливал немцев, и ему было не важно, бросают они оружие или не бросают. Для него все они были «живыми мертвяками», ни одного из них, кто попадет на мушку, он не пропустит в плен. - Могила вам, а не жизнь!
В просвете меж деревьев мелькнула женская тень в черном плаще.
«Пилотка! Черный плащ! Ауфзеерка Бинц!»
Вася рванул следом. «Дрянь! Не уйдешь!»
Стометровку он пролетел стремглав, как в былые годы, когда играл в «казаков-разбойников», потом заметно сдал, не выдержав взятого темпа. Лоб покрылся испариной, ноги отяжелели. Обессиленный из-за нехватки крови и недоедания в концлагере, дышал прерывисто, чувствуя, как щеки превращаются в раскаленные угли.
- Хальт!
«Бесполезно. Эту сволочь остановить может только смерть!».
- Хальт!
И тут ауфзеерка Бинц остановилась, узнав голос мальчишки, и медленно стала поворачиваться к нему.
- Ты? - удивленно спросила она, вскидывая «парабеллум».
- Твоя смерть! - ответил ей по-немецки Вася.
Он уже совсем обезножил, перед глазами плавали розовые круги, а в ушах стоял грохот выстрелов.
«Мимо. Мимо, Мимо! Сука! Стрелять не научилась, а сколько людей убила!»
Он вышел на лужайку, пахнущую горькими цветами поздней осени. Жгуче посмотрел на женщину, которая могла бы тоже стать для кого-то мамой.
«Чего это она? Патроны кончились?»
- Сдаюсь! - хрипло сказала ауфзеерка Бинц, поднимая руки.
- Мне сдаваться не нужно, - также хрипло ответил Вася Гуржий.
Стрелял он, не целясь. Знал, в ауфзеерку Бинц не промахнется и с закрытыми глазами.
Он и не промахнулся…

5

Стойкий запах переработанных масел и выхлопных газов стоял в воздухе. Свежие следы гусениц и протекторов вели в ложбинку, поросшую густым орешником, и выводили к ручью, который и был ориентиром, указывающим путь к немецкому концлагерю, откуда доносилась скороговорка выстрелов.
В артдивизион, находящийся на марше, поступила радиограмма: «Партизаны ввязались в затяжной бой. Срочно требуется огневая поддержка!».
Срочно!
- Что будем делать? - комдив-один капитан Шабалов вызвал на совет разведчиков. - До места нам еще тащиться и тащиться. Когда еще выйдем на исходные рубежи, а огневая поддержка требуется сейчас.
- А отсюда мы сможем поддержать наших ребят?
- Без ювелирной регогносцировки – пустое дело!
- Есть идея! - сказал старшина Ханыков. - Но…
- Чего «но»? Не тяни, сказано ведь – «срочно нужна огневая поддержка!» - недовольно проворчал капитан Шабалов, после возвращения из госпиталя часто пребывающий теперь в каком-то взвинченном состоянии.
Старшина пояснил:
- Места эти мне знакомы. Перед самой войной я был здесь комендантом спортивно-стрелкового полигона чемпионов Белоруссии среди школьников. Пацаны готовились к первенству Советского Союза. 1 сентября, в Международный юношеский день, наши снайперы должны были выступать в Москве. Но началась война, пришли немцы, и я вывел пацанов к партизанам, потом и на Большую землю.
- Короче!
- Выводил через болото – вон то! - указал вправо от ручья.
- Ну?
- Там до концлагеря весь путь – с воробьиный скок. Но…
- Опять «но»?
- Товарищ капитан, - засопел от обиды Ханыков. - Но там – только со слегой да с легким вооружением.
- А тебе – что? – танки подавай?
- Рация! - напомнил Ханыков. - С ней утянет на дно. Трясина.
Володя, будто что-то вспомнив, хлопнул себя по лбу.
- Болотопы!
- Что-что?
- Болотопы! Это… Это такие плоские штуковины, фанерки или днища плетеных корзин. Цепляют их на ноги, и айда по болоту. Соорудим болотоп для рации, и юзом протащим ее на ту сторону. Пять минут работы. А?
- Пятерка за сообразительность! - откликнулся старшина Ханыков.
- Действуйте! - приказал капитан.

6

Сторожевые вышки, прикрытые бронещитами, контролировали местность, не давали поднять голову.
К утру бой мало-помалу затихал. У партизан не хватало сил, чтобы штурмом ворваться в лагерь.
Одиночные выстрелы снайперской винтовки сменялись короткими автоматными очередями.
После каждого передергивания затвора Гриша Кобрин подолгу дышал в совочек ладоней, чтобы отогреть пальцы, и вновь старательно выискивал очередную цель.
Вася Гуржий чертыхался, понимая, что без пользы тратит боезапас.
Коля Вербовский, снаряжая отцовский именной наган патронами, негромко напевал:
« Мы где-то там, у линии победы.
Но где она узнать не суждено».
- Не колдуй по нашу душу! - прервал его Гриша. - Это вон тому немаку не суждено узнать.
Прицелился и пальнул.
- Ну?
- Я же говорил: не суждено узнать. А мы еще повоюем и после победы. Дай только добраться до Берлина.
- У тебя ноги длинные, доберешься, - неопределенно заметил Вася. - А мне бы домой, к маме, в Славянск.
- Сначала на Большую землю! Славянск – потом, - с вполне уловимой долей зависти сказал Коля. - За вами, лагерниками, специальный самолет выслали. Говорят, вас еще в кино будут показывать, в «Новостях дня».
- Нужно мне это кино! Я к маме хочу!

7

Получасовое блуждание по болоту, и разведчики, словно водяные, выбрались из трясины, двинулись к опушке леса, возле концлагеря. Нестройная пальба вывела их в расположение партизан, залегших вдоль колючей проволоки.
- Да, без бога войны им не сладить, - оценив ситуацию, сказал старшина Ханыков.
- Сторожевые вышки! - вставил Володя.
- Они самые, гады!
- Сколько, думаешь, до них?
- Метров триста!
- А как у тебя с глазомером, Володя?
- Не жалуюсь.
- Тогда бери радиста и двигай… - Ханыков осмотрелся. - А вон туда. Видишь парня со снайперской винтовкой?
- Вижу!
- К нему и двигай. Он тебе в случае чего глазомер подправит своим оптическим прицелом. Не ошибешься.
- Разрешите выполнять?
- Выполняй! А я к командиру отряда.
Володя оглянулся на радиста:
- Миша! За мной!
Не ускоряя шага, Сажаров протянул ему телефонную трубку, которую вынул из бокового кармашка чехла.
- Капитан Шабалов! Просит координаты!
- Днепр! Днепр! - начал Володя. - Я Волга. Мы на месте, координаты…
Он поправил ремень автомата, натирающий шею, и поспешил навстречу ребятам, ожидающим его у колючей проволоки.


ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ…

Володе Гарновскому, вернее, прототипу моего литературного героя Владимиру Тарновскому, дошедшему с боями до Берлина и расписавшемуся на Рейхстаге, так и не довелось стать офицером. В суворовское училище, несмотря на рекомендации командования и боевые награды - орден Славы, орден Красной звезды и три медали - его не зачислили. Сослались на смехотворную причину: отсутствие табеля об окончании начальной школы - четырех классов.
Как тут докажешь неуступчивым кадровикам из приемной комиссии, что на войну уходят без учебников и тетрадок, без дневника и табеля. На войну уходят, чтобы бить фашистов, а не сидеть за партой.
Пришлось возвращаться в Славянск, на пепелище, и восстанавливать документы. В Славянске он получил аттестат зрелости. Затем уехал в Одессу. Учился в Институте инженеров водного транспорта. По окончанию был распределен в Ригу инженером на судоремонтный завод ММФ. (Там я, работая журналистом в газете «Латвийский моряк», и познакомился с ним.)
Вася Гуржий?
С Васей вышла беда. Какая-то ошибка по юридической части вывернула его жизнь наизнанку, и он вновь попал за колючую проволоку. Где-то в документах у казенных людей с черствым сердцем значилось, что во время оккупации он сдавал кровь для немецкой армии.
Думается, эта книга, раскрывающая подлинную историю его несчастной судьбы, сможет засвидетельствовать: Вася Гуржий ни в чем не виноват!
Гриша Кобрин?
Стал профессиональным снайпером. Дошел до Берлина, расписался на Рейхстаге. И под своей подписью оставил на камне сто восемьдесят зарубок, сделанных штыком, ровно столько, сколько на прикладе его винтовки.
Николай Вербовский?
Ну, с ним понятно. Литературу не оставил. Писал об увиденном и пережитом. Обо всем том, что вошло в этот роман. Роман о людях, кого можно назвать «приемные дети войны».
Война…
Нам кажется, что, сколько лет ни пройдет, как ни отдалится она от нас по времени, мы ничего не забудем.
Люди! Не будем забывать! Будем помнить! Без памяти нет человека!
Будем помнить о самом молодом в Красной Армии кавалере ордена Славы Володе Гарновском (Тарновском), о юном заключенном фашистского концлагеря Васе Гуржии (Гурском), о партизанском разведчике Николае Вербовском, о чемпионе Белоруссии 1941 года среди школьников в стрельбе из мелкокалиберной винтовки Грише Кобрине.
Чтобы мальчишки не становились солдатами.
Они рождены для детства.
Помните об этом, пожалуйста...

http://www.yefim-gammer.com/showtopicproza2.php?line=9
2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения