АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

13.11.2010
Ефим Гаммер

Человек-оркестр

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru






Ефим Гаммер
© Ефим Гаммер, 2010

Напечатано в журнале "Антураж"
Выпуск 2010г.№07-08


Человек-оркестр

Моя тетя Фаня была известная артистка цирка – «Человек-оркестр». Она редко бывала дома – в Риге, на Аудею, 10. Но каждое ее возвращение с гастролей таило в себе какую-то неожиданность. Однажды она привезла с собой целую компанию лилипутов, работавших в ее музыкальном номере.
Мне в то время было чуть более семи лет. Я уже «подпольно» курил, сам ходил за покупками. И считал себя вполне взрослым человеком, разве что малость не вышедшим ростом.
Поэтому компания лилипутов сразу же приняла меня за своего. Самый старший по возрасту лилипут, назвавшись с шарканьем ножки Петей, раскрыл серебряный портсигар, набитый длинными, как пальцы у пианиста, папиросами, и на равных, хотя он в галстуке, а я в безрукавке, спросил:
– Куришь?
Я утвердительно кивнул и скосил глаза на тетю Фаню. Она не нахмурилась. Она улыбнулась, и только: ничем не унизила мое птичьегрудое достоинство перед своими коллегами – отутюженным Петечкой и щебетуньями-девочками в бальных ситцах.
И я закурил. А закурив, стал выдыхать дым через нос и небрежно, с легкостью бывалого курильщика, пускать его кольцами.
– А ты можешь, чтобы кольца сцепились между собой? – по-приятельски поинтересовался старший по возрасту лилипут Петя.
– Могу! – обрадовался я возможности посоревноваться с ним в мастерстве, втихую обретенном в нашем «штабе».
И мы посоревновались, горячась, подзуживая друг друга, пока его подруги, артисточки-лилипуточки, накрывали на стол. Они бегали взад-вперед по комнате с тарелками, чашками и рюмками, и их распушенные платья, обшитые перламутром и бисером, гоняли в воздухе дичайшие иноземные ароматы, от которых ноздри мои пропахли насквозь – за неделю не отчихаешься.
Каждый раз, пробегая мимо, лилипуткам надо было задеть меня или рукавчиком, или локоточком. А если не задевали, то посматривали на меня. Посмотрят и – в хаханьки. Как мне казалось, они завидовали той ловкости, с какой я управлялся с табачными колечками. Мне завидовали, а Петечку поддевали. И он, проигрывая мне, краснел от досады и делал вид, что не реагирует на «достачу». Наконец, не выдержал и…
– А теперь бороться! – распетушился вовсю, потерпев под хиханьки и хаханьки – издевочки эти – поражение в первом раунде. И как был – при галстуке, в отглаженном бостоновом костюме с цветком в петлице – бросился на меня.
А я ведь в то сопливо-счастливое время запросто укладывал на лопатки двух-трех мальчишек за раз. Так что и с Петей справился без осложнений. Минута – и он уже барахтался подо мной на полу, и даже на «мост» – и тот не мог встать: хоть голова и большая, но шея цыплячья, не держит.
Кружащие по комнате лилипутки восторженно, как это умеют только настоящие лилипутки – не карлицы какие-то там сморщенные! – да ребятишки шести-семи лет, аплодировали мне, расшибали воздух с шумом набегающей на мол прибрежной волны. Самая красивая из них, родом, как она заметила, из сказки, приколола мне на грудь, на мою мятую футболку пахучую, пропахшую ее платьем гвоздику.
– Вот, Фимуля, подарок тебе от Дюймовочки.
И по-цирковому нараспев, с ликованием на акцентах, повела:
– Чемпионат мира по французской борьбе завершен! В этом состязании сильнейших атлетов Земного шара победил юный Геракл из Риги… еще не женатый… девки, берегись! – ну, насчет девок она загнула, девчонок я никогда не обижал. А уж бороться с ними – так это ж курам на смех, свои же пацаны заклюют, как недоваренную тютю со скрипкой. А в остальном… Но про остальное некогда было даже подумать. Дюймовочка подняла мою руку над головой, и мне стало жарко от прикосновения ее холодных и гладких пальцев.
– Чемпионом мира признан несравненный победитель Ивана Поддубного, Черной Маски, Джека Потрошителя и нашего несравненного Петечки… – она выигрышно затянула паузу и… – Чемпионом! Мира! Провозглашен! Оркестр, туш!
Тетя Фаня, «человек-оркестр», сыграла туш на своем аккордеоне, стареньком «Хоннере».
Обиженный лилипут Петя оправлял на себе костюм и сконфуженно мыкался взглядом по комнате, словно что-то потерял. А он ничего не потерял, кроме звания лучшего борца на свете. Хохочущая Дюймовочка прижимала меня к груди как, наверное, сказочного принца, и бегала своими поцелуйчиками по моему изворотливому лицу, но в губы не попала – не дался. Я на эти поцелуйчики уже был ох как ученый, старшие сестры, мастерицы-липучки, вытренировали ради баловства. А подруги Дюймовочки – эти «хиханьки» да «хаханьки» в ситцах, выкроенных из радуги, тянули на все лады:
– Влюбилась! Хи-хи!
– Какая пара, просто загляденье! Ха-ха!
– Такой кавалер на улице не валяется! Хи-хи! Не алкаш, на подзаборовец!
– Петечке теперь отставка! Довоевался! Ха!
На последнее «ха!» старший лилипут Петя отреагировал очень болезненно и, не пожав даже мне – победителю руку, угрюмо поволокся через хоровод насмешниц к столу, пиршескому, где графинчик, колбаска, селедочка в укропчике и маринованных кружочках лука, а еще – торт и конфеты.
Дюймовочка мне на ухо – и туда сумела прилепиться с поцелуйчиком:
– Пошли, Фимуля. А то Петечка все вкусненькое съест, он такой.
И потянула меня к столу, усадила на высокий стул возле себя, напротив старшего лилипута Пети, который на самом-то деле никого не объедал. Он больше пил, чем ел. Так что мне достался самый лучший кусок торта, с шоколадкой в креме и глазком варенья. Язык проглотишь! Язык я, конечно, не проглотил, но Дюймовочка из моей головы выпорхнула.
Как оказалось, она действительно выпорхнула из-за стола и – куда? – к своему саквояжу, чтобы раздобриться для меня на фотокарточку.
– Вот тебе фотка, – сказала она, вернувшись к торту. – Фотка с моим автографом. На память о нашей встрече.
Я взял у нее фотокарточку. На ней моя Дюймовочка была изображена на крышке рояля, в полный рост, с миниатюрным аккордеончиком. Про обещанный автограф я не спросил – постеснялся. И еще какое-то время ждал его, жуя свою вкуснятину. Мне представлялось, что автограф – это, по меньшей мере, либо легенький такой, опрятненький, скроенный точно по моей детской руке, кастетик, либо же настоящий женский «браунинг» с полной обоймой. Но – фига! Ничего, даже намека на дополнительный подарок!
Разочарованный немного из-за «автографа», я постарался побыстрее улизнуть во двор, где мои приятели Жорка, Вовка, Толик и мой двоюродный брат Леня ждали рассказов из цирковой жизни.
О, о чем я только не порассказал им в этот день!
И о том, как заломал старшего лилипута Петю, которому – страшно подумать! – за тридцать, и он без разрешения родителей курит. И о том, что меня провозгласили чемпионом мира. И это без всяких отборочных соревнований с другими лилипутами.
И о том, что два куска торта не съешь, а вот лимонада входит в пузико с избытком – поллитра за три приема. Поэтому взрослые и бегают в магазин за «поллитра», чтобы выпить его на троих или, как они выражаются, «в три приема».
И о том, что в меня влюбилась без памяти настоящая, а вовсе не сказочная Дюймовочка – цирковая артистка, получающая за свой маленький рост и детские шалости зарплату в рублях, а не жалкие сорок пять копеек на молочное мороженое, как мы.
А потом мы все скопом изучали фотографию красавицы-лилипутки и соображали, стоит ли принимать ее в наш отряд. Я был командиром. Имел погоны – капитанские, шитые золотом, со звездочками. Их раздобыл у своей соседки Юльки, чей дядя вышел из капитанов в майоры и отдал ей для устройства кукольного домика не нужные ему больше офицерские погоны с одной полоской по центру. Майору, разумеется, погоны с одной полоской не нужны, ему уже подавай две полоски. Но нам и с одной полоской очень даже пригодились. Четыре звездочки – капитан. Это я, конечно, командир отряда. Три звездочки – старший лейтенант. Это, понятно, Ленька – мой заместитель. Две звездочки – лейтенант. Это… это все остальные: Вовка, начальник штаба; Жорка, начальник разведки; Толик, начальник по тылу; Боря – мой младший брат и капельмейстер нашего военного оркестра из магазинных дудок и водосточных труб, по которым можно стучать палками. Последним в лейтенанты был произведен, чтобы не завидовал, и Эдик Сумасшедший, мой адъютант и главный бомбардир. В нашем отряде была и своя медсестра. Анька. Тоже лейтенантского звания и при погонах. Вот мы и решили на общем совете перевести Аньку из лейтенантов в сержанты, из медсестер в санитарки, чтобы поменять ей золотые украшения на бумажные, а ее погоны преподнести Дюймовочке и пригласить ее к нам в штаб. Кем? Например, старшим писарем. Почему старшим? Потому что мы еще не тянули на эту должность. Младшим писарем могли быть. Но старшим… Нет, старшим никак у нас не получалось: учились в первом классе, писали с ошибками.
Предложение о переводе медсестры в санитарки всем очень понравилось. Всем, кроме Аньки.
– Нужны ей ваши лейтенантские погоны! – выскочила она из штаба после нашего голосования и побежала домой реветь.
Это как-то встревожило нас. Заставило задуматься.
– А, может быть, Анька права, – начал осторожно раскручивать свою мысль Жорка. – Может быть, этой Дюймовочке вовсе и не нужны лейтенантские погоны. Капитанские бы ей. А то подумает о нас – «дешевки», «пожадничали разменяться на пару лишних звездочек».
– Не подумает! – заартачился я. – Я ее лучше знаю!
– А если подумает? Для чего ей мозги дадены? Посмотрит на тебя: у тебя четыре звездочки. Посмотрит на себя в зеркало: у нее – две. Вот и подумает: «пожадничали».
– Да ты – рехнулся! Два капитана на один отряд – это много!
– Не скажи, – встрял Ленька. – Получается, тебе будут петь песню из кинофильма «Дети капитана Гранта»: «Капитан, капитан, улыбнитесь. Ведь улыбка – это флаг корабля». А ей эту песню петь не будут. На самом деле песня про улыбку важнее ей, чем тебе. Ты – мальчишка, обойдешься и без улыбки. Понял, куда клоню?
– Ну, не знаю…
И вновь мы вперились в фотокарточку, определяя по артистическому виду Дюймовочки, достаточно ли ей лейтенантского звания. Рассматривали, рассматривали и обнаружили на обороте такие слова: «Фимуля, родной, приходи ко мне завтра в гостиницу «Метрополь», номер 269, до представления, за приготовленным тебе сюрпризом. Твоя Дюймовочка».
Надпись всех потрясла. Ни одной ошибки, и почерк красивый, как у нашей учительницы Евдокии Евгеньевны из первого «А» 67-й семилетней школы, что возле набережной, на берегу Даугавы.
– Ух, ты!
– Первый сорт «твоя Дюймовочка»!
– Сюрприз – во как, не хухры-мухры!
– Пойдешь, не сдрейфишь?
– Пойду! – с ознобом в теле сказал я.
– Пойдет, пойдет! Он у нас такой! – поддержал меня Эдик Сумасшедший. – Будет и у нас праздник на нашей улице – своя собственная артистка. Такой нам цирк заделает здесь! И на халяву! Без всяких билетов по пять рублей галерка! – Он не сдержался и вставил самое заветное ругательство сборщиков утильсырья, наше, не ржавеющее от нехватки денег на карманные расходы:
– Чтоб им костей не собрать, этим паразитам из цирковой кассы!
Эдик Сумасшедший настолько увлекся идеей «бесплатного дворового цирка», что на следующий день, пораньше, приволокся ко мне домой, чтобы я не проспал важное деловое свидание. И всю дорогу до гостиницы провожал меня, боясь, что я в последний момент струшу и смотаю удочки.
Но я не струсил. А очень даже храбро, правда, чувствуя, как мурашки гоняют по всему телу, постучался на втором этаже в дверь с табличкой №269.
Дюймовочка встретила меня в пышном, раскидистом платье, сшитом будто бы из лепестков роз, как, впрочем, и положено, если допустить, что она родом из сказки. Она была в лакированных лодочках на высоких каблуках, почти вровень со мной ростом, и дымила пахучей сигаретой, вправленной в длиннющий мундштук с золотым ободком. Красавица-лилипутка нацепила мне сразу же, у порога, поцелуйчик на щеку и потянула к журнальному столику, усадила на диван и… «Что дальше?» – спрашиваете. И не спрашивайте! Но я отвечу: «Дальше – больше!» Дюймовочка распечатала бутылку армянского коньяка с генеральской величины звездочками на горлышке. И давай тыкать этим горлышком по пузатым рюмочкам.
– Позволим себе, Фимуля, удовольствия жизни, – говорила Дюймовочка.
Я согласно кивал. Хотя про «удовольствия жизни» подумал с опаской.
– Коньяк? Сигарету?
«Придется, – решил, – натереть чесноком с солью горбушку черного хлеба и заесть. Иначе от этих «удовольствий жизни» пойдет такой запах, что вмиг дома попадешься».
Я пригубил коньячок, делая вид, что разбираюсь в букете его аромата. И задымил сигаретой.
– Браво! Браво! Брависсимо! – хлопала в ладошки Дюймовочка. – О, мой чемпион! О, мой Фимуля! Твой выход на арену очаровал публику. И публика пьет следом за тобой! Этот чудесный напиток богов!
Дюймовочка вылила в себя без остатка «напиток богов». И пододвинула ко мне мою рюмочку, все еще наполненную до половины.
– Фимуля, мой чемпион! Вот оно, удовольствие жизни. Посмотри сквозь стекло на свет. Видишь?
– Что?
– Видишь, сколько в нем солнца?
– В свете?
– В коньяке, Фимуля! В рюмочке, мой чемпион! Пей до дна и смейся, паяц, над разбитой судьбою!
Смеяться мне не хотелось. И судьба вроде бы у меня как раз слаживалась. Но рюмочку коньяка я все-таки выпил, чтобы не сочли за «маменькиного сынка».
И что? А то! Самым натуральным образом обжегся от только что расхваленного солнца, расплавленного в «напитке богов». И осознал: после второй порции я вовсе сгорю или потеряю голову. Поэтому, чтобы не забыть, зачем пришел, я приступил к соблазнению циркачки должностью старшего писаря в нашем штабе.
– Тетя лилипутка…
– Называй меня – «моя несравненная Дюймовочка». А то обижусь.
– Моя Дюймовочка…
– Несравненная!
– Несравненная моя Дюймовочка!
– Вот так, Фимуля, мой чемпион.
– Моя несравненная Дюймовочка!
– Продолжай, продолжай…
И я продолжил. Горячечно убеждал Дюймовочку, что лейтенант – это очень высокое звание. Не меньше, чем на базаре – мясник. Но мясник всегда мясник, даже если он старший мясник. А лейтенант может стать капитаном, майором, подполковником.
– А потом и полковником, – разохотилась красавица-лилипутка, дыхнув мне в лицо коктейлем из духов, коньяка и сигаретного дыма.
Я выложил на журнальный столик офицерские погоны с одной линией и двумя серебряными звездочками, отодвинул подальше бутылку коньяка с генеральскими, чтобы они, гады, не затмевали мои маленькие, но удаленькие.
– О, рыцарь Фимуля! – воздушно разволновалась Дюймовочка, вымарывая меня поцелуйчиками в красный цвет – не оботрешься потом! – Я вся твоя! Принимай меня хоть в оловянные солдатики! Только поклянись, что до гроба будешь моим командиром.
– До гроба не получится, – смущенно ответил я.
И стал объяснять:
– У нас в штабе каждый раз выборы-перевыборы командира. Сегодня я командир. Командир до нового, 1953 года. А там, глядишь, переизберут. И будет твоим командиром Вовка с третьего этажа. Или Эдик Сумасшедший из дворницкой.
– Фэ, Фимуля! Не хочу Вовку! Зачем мне этот детсад с третьего этажа?
– Тогда – Эдик! Эдик Сумасшедший – не детсад.
– А сколько ему натикало, вашему придурку?
– Ему уже четырнадцать. Но он не придурок, он сумасшедший.
– Конечно-конечно, если водится с вами.
– Со старшими он тоже водится. Уголь и дрова из сарая таскает. А те его награждают.
– Деньгами?
– Деньгами, да! И одеждой, бульоном с курицей.
А Гога, старший сын тети Фани…
– Нашей?
– Да-да! Вашей – в цирке и нашей – дома, на Аудею, 10... Так вот, Гога наградил Эдика Сумасшедшего настоящим немецким крестом с офицерским мундиром в придачу. Нашел в подвале, под завалом дров. И теперь Эдика иногда еще кличут Фрицем. Но он на это не куксится.
– Совсем сумасшедший?
– Но не придурок, тетя лилипутка.
– Моя несравненная Дюймовочка! – поправила она меня, погрозив пальчиком.
– Моя несравненная Дюймовочка! – эхом подхватил я, лишь бы лилипутка не обиделась.
Лилипутка не обиделась. Навесила мне поцелуйчик прямо на нос. И пока я почесывал кончик носа, снова наполнила рюмочки.
– Фимуля! – сказала она и поднялась с рюмочкой в полный рост на своих каблуках-шпильках, вся похожая в цветном раскидистом платье на космическую бабочку, случайно залетевшую с Марса в земное окно. – Фимуля, ты выполнил мое сокровенное желание. И, как в сказке, трижды назвал меня – «моя несравненная Дюймовочка!»
– И что из этого? – полюбопытствовал я.
– А из этого вытанцовывается то, о чем мечтает любой русский богатырь...
– Меч-кладенец? – ахнул я, полагая, что догадался, о каком сюрпризе, обещанном в письменном виде на фотке, идет сейчас речь.
– Фу! Меч! Все у тебя острые предметы на уме. Порезаться можно!
– Я воевать хочу!
– А любви?
– Меня и так все любят.
– Женщины?
– Мама, тетя Фаня, тетя Софа, ее подруга Полина… женщины… И папа любит. И дедушки-бабушки, братья-сестры. А что? – я недоуменно уставился на лилипутку.
– Ничего. Папа-мама – ничего. Я не ревнивая. А что за подруга Полина?
– С ней мы познакомились в кино, когда я был совсем маленький. В пять лет.
– Кто – «мы»?
– Я, папа Арон и тетя Софа. Мы пошли в кино, на детский сеанс, в «Айна». Сели на первый ряд. Софа, папа Арон. И я. Я у него на коленях. А рядом с нами села Полина. Но мы еще не знали, что она Полина. А она не знала, что я мальчик. У меня были кудри до плеч, и одет я был в платьице от моей сестры Сильвы – она из него уже выросла, а я в него как раз врос. Полина и говорит моему папе: «Какая красивая девочка!» А папа отвечает: «Это мальчик!» Полина говорит: «Не может быть!» А папа задирает мне подол платья и говорит Полине: «Смотри!» Полина посмотрела…
– И что сказала?
– Сказала: «Ах! Я уже умираю!»
– Фимуля! Рыцарь мой! Я тоже умираю от тебя! – радостно воскликнула красавица-лилипутка и, выпив рюмочку, нацепила мне на ухо духовитый, пахнущий коньяком поцелуйчик. Вот ведь попалась мне Дюймовочка! Непонятливая, как не знаю что! Все бы ей играть и превозносить меня, а нет, чтобы поговорить прямо, по-мужски, как офицер с офицером. А то! Как ни крути с любовью, я все же произвел ее в лейтенанты – уважать это дело надо и вместо поцелуйчиков научиться хотя бы чему-нибудь серьезному.
– Не называй меня больше Фимулей! – попробовал я переключить ее на серьезный лад.
– Чего так?
– А так! Мы с тобой теперь офицеры, а не мадам.
– Но я офицер в юбке.
– Все равно, в юбке ты или не юбке, но тебе надо забыть о поцелуйчиках. И учиться другому.
– Чему, если не секрет?
– Не секрет! Ты честь когда-нибудь отдавала?
– Теперь уже не упомнишь. Впрочем, приходилось. Но всего один разок. По молодости лет.
– Причем тут молодость лет? Я тебя спрашиваю, умеешь ли ты отдавать честь?
– Когда?
– При встрече с офицером старше по званию.
– И как часто?
– Каждый раз, как встретишься.
– Каждый раз, Фимуля…
– Не называй меня Фимулей!
– Каждый раз, мой командир, не получается.
– А ты научись!
– Учеба в этом деле не помогает.
– Встань у зеркала и потренируйся.
Я подошел к зеркальному трюмо и показал, как это делается, лихо вскидывая пятерню к виску:
– Вот так! Вот так отдают честь по-солдатски.
– Ах, по-солдатски, – лилипутка изобразила понимание и, подойдя к трюмо, синхронно со мной стала бросать два наманикюренных пальчика к подкрашенной тушью брови. – По-солдатски и у меня получается.
Довольный тем, что научил ее чему-то приличному, привечаемому в нашей среде ветрогонов из Старой Риги, я поинтересовался, сколько времени ей потребуется, чтобы перебраться со всеми манатками из цирка к нам в штаб. Пусть не на всю жизнь, а хотя бы на разовые гастроли.
Дюймовочка, поперхнувшись, поспешила к бутылке – и ну поливать своим алкогольным солнцем пузатые рюмочки. Поливает-поливает и радуется втихую, радуется, будто праздник какой я соорудил на ее улице.
– О, мой командир! Какой ты прелестный!
Ну что тут скажешь?
– Я ничуть не прелестный, – огорченно растолковываю барышне. – На мне – спроси у мамы – ботинки горят. И кулаки – посмотри, разуй глаза! – вечно в ссадинах да с содранной кожей.
– Все равно ты прелестный. А что возвышенных слов не понимаешь, это прямо беда с тобой. Давай договоримся. Я буду под твоим руководством учиться отдавать честь, а ты будешь учиться возвышенным словам.
– Я понимаю только язык приказов! – твердо сказал мужскими словами из какой-то книги о войне.
– Я вся твоя! Приказывай! – поспешно откликнулась Дюймовочка и протянула ко мне руки, как будто она снимается в фильме о любви.
Но приказать я ничего не успел. Дверь внезапно открылась, и в наш гостиничный номер вбежал старший лилипут Петя, весь из себя гневный и распаренный.
– Опять пьете? – поморщил нос-пуговку.
Дюймовочка шаловливо погрозила ему пальчиком с лакированным ноготком красного цвета.
– Петечка, роднуля! Как ты некстати!
И действительно, Петечка выглядел так, что сразу бросалось в глаза: явился он некстати, растрепанный, неряшливый, с галстуком, сползающим набок. Все лицо его покрылось перламутровыми пятнами.
– Глаз да глаз за тобой нужен! – плаксиво, с повизгиванием кричал он Дюймовочке, размахивая у самого уха маленьким кулачком. – И это перед самым выступлением! Я о тебе доложу, пьянь морозная! Какой из тебя теперь «человек-оркестр»? На рояль не взберешься со своей музыкой! Рассыплешь все инструменты! Свалишься, на смех публике!
– Не свалится! – попробовал я вступиться.
– А ты молчи, герой-любовник! Ты ее еще не знаешь!
Вот ведь шкура: и похвалил и уязвил в одно касание. «Герой» – да, согласен. Но причем здесь «любовник»? В морду захотел, что ли?
Петечка и впрямь захотел в морду.
– Стерва! – кричал он Дюймовочке. – Я к директору цирка пойду!
У меня во рту смешались все зубы – не продохнуть. И коньячное солнце, влитое в кровь, вскинуло меня на ноги, бросило к обидчику.
Раз! Вмазал Петечке по челюсти.
Два! Засадил по солнечному сплетению.
Три! Различил в проеме двери встревоженную физиономию Эдика Сумасшедшего, моего провожатого, и позвал его на подмогу.
Четыре! Это уже Эдик Сумасшедший принялся дубасить старшего лилипута, который был ему, как и я, по плечу, а то и ниже.
Петечка перекрылся руками. Визжит:
– Нельзя! Нельзя! Сегодня нельзя! Сегодня представление! Синяк посадите!
– Мабуть, отмоешься! – бормотал Эдик Сумасшедший, орудуя кулаками – «в две руки и три лошадиные силы».
– Публика меня засмеет!
– Не засмеет! – подбавляю я синьки на его скуле.
– Хватит лупиться! Я твоей тете Фане доложу!
– Ах ты, ябеда! – разъярился я. – Я тебе сейчас как дам! До конца дней своих будешь выступать с подбитым глазом!
И дал, чтобы мое слово не расходилось с делом! Петечка – к двери, и был таков. За ним порхнул и Эдик Сумасшедший, чтобы догнать и еще поддать по загривку.
Я захлопнул дверь, потоптался, не зная, что теперь предпринять. И, ни к кому не обращаясь, сказал в пустоту:
– Вот кулак побил. Крепкая голова у этого Петечки.
– Голова крепкая, да дураку досталась, – отозвалась Дюймовочка и побежала ко мне наперегонки с дуновением духов, перехватила мой посеченный в схватке кулак, подула на него коньячным ароматом и, повернув, наговорила в горсточку пальцев, как в микрофон, всякое-разное, поди разберись – что для меня, что для себя.
– Петечка! Все мои несчастья от него! Ревнивец, старый м...к! И кляузник, каких свет не видывал! Фигу ему покажи – сразу бежит докладывать. Что теперь будет? Что будет?
– Ничего не будет! – успокоил я лилипутку. – А будет – еще раз как двину! Пусть хоть весь свой цирк позовет на подмогу. Я ведь тоже… Думаешь, только Эдика Сумасшедшего могу позвать?
– О, какой ты мой расчудесный позыватель на подмогу! Я тебе буду век благодарна за эти слова!
– Хватит! – потупился я, опасаясь новой порции захваливаний. – Я просто хороший, вот и все.
– Нет, не все! Не все! Ты, на самом деле, не просто хороший. Ты приносящий счастье, на самом деле. Это я сразу поняла. И поняла, что ты еще и…
Но какой я «еще и…», мне так и не довелось услышать. В гостиничный номер моей лилипутки вбежали ее подружки, такие же миниатюрные принцессы арены. Вбежали и затароторили – в перешлеп губ-языков:
– Петечка!
– Да!
– Помчался как ошпаренный!
– Жаловаться? – спросила Дюймовочка. – К директору цирка?
– Никогда не догадаешься!
– Не томите мне душу! Куда?
– В загс помчался! Разводиться!
– Так я и дала ему развод – дураку этому! – с внезапной твердостью сказала Дюймовочка. Сказала с командирскими – металлическими! – нотками в голосе. И мне сразу стало ясно: долго она у нас во дворе в лейтенантах не продержится. У нее есть все шансы быть выбранной в командиры нашего отряда и заполучить мои капитанские погоны. А еще я подумал, что невзначай вляпался в какую-то совершенно «взрослую» историю. В такую «взрослую», что «взрослей», пожалуй, не бывает. Как в кинофильмах «до шестнадцати лет». Бочком-бочком я потянулся к двери, чтобы за порог – и дать стрекача. Но Дюймовочка, уловив мои тайные мысли, прихватила меня за рукав.
– Постой. Постой, Фимуля! Ты ведь забыл, за чем приходил. Вот, получи…
«Неужели обещанный сюрприз?» – мелькнуло в мозгах и погасло. Почему погасло? По очень простой причине: сюрприз выявился наяву не кастетиком, не женским браунингом. А чем? Обычной контрамарочкой. Подобную я мог получить и от тети Фани. Но без лишних испытаний на прочность моего желудка и кулаков.
Я принял зелененькую бумаженцию, церемонно поклонился принцессам цирка и рванул в коридор, к Эдику Сумасшедшему. А сзади неслось, догоняло меня:
– Фимуля – мой верный поклонник. Ни одного представления не пропускает.
– А цветы дарит? – спросила одна из подруг Дюймовочки.
– И цветы дарит. И вот это кольцо подарил.
– Но это ведь кольцо – обручальное.
– А он иначе не может. У него серьезные намерения. Он даже свидания назначает только у загса.
– Вот-вот… Он сейчас там с Петечкой встретится и опять набьет ему морду.
– Не набьет. Петечка – предусмотрительный. Он пошел к другому загсу.
Куда пошел Петечка, так и осталось покрыто мраком. У тети Фани спрашивать мне было неохота, а выяснять напрямую отношения со старшим лилипутом – тем более. К тому же, как я знал уже тогда, время лечит раны, в особенности сердечные.
Много ли, мало времени прошло с достопамятной встречи в гостиничном номере, но вскоре после того, как я уже научился писать почти без ошибок и самостоятельно читать книжки, мне пришло письмо из Сибири от моей несравненной Дюймовочки, находившейся там на гастролях.
«Жди меня, и я вернусь, только очень жди!» – было написано легким витиеватым почерком. – «О, мой рыцарь, мой чемпион, знай: ты похитил мое сердце, и я обязательно вернусь к тебе за ним! Сохрани мое сердце в чистоте и неприкосновенности. Помни, где бы я ни была, я иду к тебе, Фимуля! Я иду к тебе, мой чемпион!»
За этим письмом пришло второе, третье. И я ждал появления Дюймовочки, приберегая под подушкой купленные для нее майорские погоны с двумя линиями на золотом поле.
А однажды мы снова свиделись. Когда? В пору весеннего состояния души, когда эти погоны потеряли уже для меня свой магический блеск. И случилась совсем иная, хоть и тоже очень «взрослая» история. Но об этом как-то в другой раз…


Рисунок Ефима Гаммера





http://anturagstudio.com/modules.php?name=Magazine&file=article&sid=271
2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения