АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

07.08.2010
Ефим Гаммер

РАССКАЗЫ

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Ефим Гаммер
© Yefim Gammer, 2010
Опубликовано в альманахе мировой русскоязычной диаспоры
"ПОД НЕБОМ ЕДИНЫМ"
№4 - 2010, Финляндия

РАССКАЗЫ

ЗНОЙНЫЙ ВЕТЕР СЛАВЫ

Жили-были… Искали свою «правду жизни». Пусть босоногую. Но непре-
менно боевитую, скроенную по росту и без обмана. Под стать пиратскому
символу, выцарапанному ножичком на сырой стене нашего подвала. Ни
ушей, ни носа. Голова — череп с пропалинами вместо глаз. В руке абордаж-
ная сабля, за поясом пистолет, над Кащеевыми костьми-плечами вскинута
бурка Чапая.
Эх, и хороша была правда жизни! Кто устоит — не сдрейфит, в особень
если вражиной попрет в наши пределы? Никто! Как встанем против! Как
двинем по мозгам! И беги от нас — драпай, не оглядываясь! Били мы рыжих,
били мы чумазых, били тех, кто в крапинку. И верховодили в Старой Риге,
на территории от главного универмага — «Асопторга» до набережной.
Хорошо-то как! А когда хорошо, ищешь чего-то еще. Чего? Того, чего
не хватает.
У нас было все. Офицерские погоны и самокаты. Ножи, рогатки, дина-
митные шашки. Невосприимчивость к боли, бесстрашие и драчливые кула-
ки в придачу.
Все у нас было. Не хватало только славы. Газеты о нас не писали. Радио-
точки о нас помалкивали.
Стыдно подумать: какой-то сопливый шалопай с рожей, что финга-
ла просит, остановил поезд на подъезде к лопнувшему пополам рельсу.
И вот — пожалуйста! — растекся по плакатам, в журнале о нем пропечатали:
«Так поступают советские люди!» А мы — что? Не советские? Мы бы тоже
поезд остановили. Только бракованных рельсов на всех не напасешься.
А подпиливать их боязно, да и во «вредители» можно невзначай записаться
вне очереди.
Как же быть?
Мы собрались на совет в нашем штабе, под босоногой, но боевитой
«правдой жизни». И стали соображать на пятерых.
Первым сообразил Жорка.
— А если гайку сбоку от рельсы отвинтить?
— Было! У Чехова! — вспомнил самый образованный из нас на тот ис-
торический момент Гриша Гросман, старший брат Леньки. Это он после
читки романа «Петр Первый» присвоил себе звание «бомбардир», а потом,
закончив начальную школу — четыре класса, перестал с нами водиться и
передал «бомбардира», как титул по наследству, Эдику Сумасшедшему.
Эдик Сумасшедший «артиллерийским отличием» очень гордился, хотя
Алексея Толстого не читал. Он и Чехова не читал. Он вообще никого не чи-
тал. Но разве от этого меньше будешь гордиться, когда тебя величают на
царский манер «бомбардиром»? Нет, меньше не будешь! Поэтому, преис-
полненный великой гордости, он подумал и сказал. Почему — «подумал и
сказал»? Потому что он или думал, или говорил. А тут — гордость не тет-
ка! — у него случился форменный свих мозги, и он подумал и сказал одно-
временно.
— Мы живем не на том свете! — подумал и сказал в нашем подвале Эдик
Сумасшедший.
Гриша Гросман, перешедший в пятый класс как раз сейчас, в пору разо-
блачения «врачей-отравителей», тоже подумал и тоже сказал:
— Ребята, живите себе дальше. Где хотите, там и живите. А я двину к
бабушке. Есть у нас еще дома дела.
И, удивительно, таки ушел.
Ленька, его младший брат, пояснил:
— Бабушка Ида просила мусор сегодня выбросить.
Мусор — не мусор, но теперь нам пришлось соображать на четверых,
без самого образованного и башковитого — выпускника начальной школы
Гриши Гросмана, который запоем глотал книжки одну за другой, чтобы по-
умнеть к старости.
Мы вновь уставились на Эдика Сумасшедшего. Эдик Сумасшедший
вновь раскрыл рот и сказал:
— Мы живем не на том свете! На том свете, как мне говорила мама,
полный порядок. Там всем хорошо. И у всех, значит, слава. Божья слава, —
поправился он. — А здесь Бога нет, значит, и Божьей славы нет. Как же нам
здесь добыть немножко славы для себя, если Бога нет?
— У меня предложение, — сказал Жорка.
— Ну?
— Рыбу мы глушим?
— Ну?
— Предлагаю расщедриться на одну шашку динамита и…
— Ну?
— И подложить под этот барахольный примус-паровоз, чтобы о нас уже
один раз написали в газете.
— В какой? — психанул я. — Какая выходит в детской колонии, да?
Жорка смущенно пожал плечами.
— Нет, нет, нет! Нам такой подвиг не нужен! — заволновался Эдик Су-
масшедший.
— Подвиги на улице не валяются. Придумай другой, — пробормотал
Жорка.
— А чего придумывать? Чего? Сдадим нашу типографию в музей — и
всех делов! В этой типографии и напечатают про нас в газету! — завелся
Эдик Сумасшедший.
— Эдик! Да ты, шиза, чокнулся! — взвыл я от душевной боли. — Куда
нам без типографии? А если завтра война, если завтра в поход и нас опять
оккупируют? Кто будет за нас печатать прокламации, если отдадим типог-
рафию в музей? Рыжие? Чумазые? Те, кто в крапинку?
— Рыжие не будут, — сказал — не подумал Эдик Сумасшедший.
— И чумазые не будут, — уныло согласился Жорка.
— А те, кто в крапинку…
Про них и слышать никто не желал.
— Сдаем типографию! — вздохнул я. — Слава дороже.
Типография не упала к нам с неба. Типографию мы отыскали в земле.
Вернее, под землей, когда подле нашего дома, во дворе, у заднего входа в
булочную, хлебный фургон провалился колесом в какое-то безвоздушное
пространство. Фургон счастливо избежал поломки, уехал себе подобру-поз-
дорову. А мы сунулись в пролом, и — о чудо! — там типография, точнее ска-
зать, небольшой по размеру печатный станок, набор шрифтов и вразброс
листовки на латышском языке. Кому принадлежало все это богатство? Мы
посовещались и решили: разумеется, главному в Риге борцу с фашистами
и Герою Советского Союза Иманту Судмалису. Кому же еще? Вот, оказы-
вается, чью, так и не разысканную гестаповскими ищейками типографию
отыскали мы прямо у себя под боком, в собственном дворе, на Аудею, 10.
Вот, оказывается, что предстояло сдать по инициативе Эдика Сумасшед-
шего государству — на добровольных началах, когда вольному воля, но под
расписку о неразглашении нашей тайны. В чем же тайна? Тайна, понятно
и мухе, отныне уже не в типографии, раз мы сдаем ее государству, а в дырке
от колес автофургона. Ведь там, на дне секретной дырки, кроме печатного
станка и шрифтов мы изыскали еще кое-что. Что? Не скажу. Лишь намек-
ну. Подумайте сами, что можно найти там, где подпольщики штамповали
свои листовки? Догадались? Вот и оставайтесь со своими мизерными до-
гадками, скажем, об одном пистолете системы «Вальтер», пяти динамитных
шашках и двух русских гранатах РПГ, которыми тоже сподручно глушить
рыбу. Отдавать все это заодно с типографией? Не слишком ли жирно бу-
дет музею? Музею это было бы слишком жирно, нам — самое то! И мы, не
привлекая ничьего внимания, аккуратно замаскировали дырку от автомо-
бильного колеса, чтобы взрослые не обнаружили наш клад. Но как быть с
печатным станком? Как сдать его в музей, чтобы вышло без подозрений по
нашу душу? И я догадался — как.
Сейчас и вы догадаетесь.
— Давайте, — говорю пацанам, — придумаем обходной путь.
— Какой?
— Обходной. В обход музея. И зашуруем нашу типографию сначала в
«утильку». Металл? Металл! Потянет на полный карман денег.
— А что скажем?
— Скажем, нашли в подвале.
— А утильщик?
— Утильщик — не лох. Сразу увидит: ценная вещь — и потащит нас в
музей. А оттуда уже и до газеты рукой подать.
План всем понравился. Леньке и Жорке во второй своей части, когда я
упомянул о газете. Эдику Сумасшедшему — в первой, когда я сказал — «по-
тянет на полный карман денег». Он и взвалил печатный станок на загривок,
загрузил холщовый мешочек шрифтом и поволокся на улицу Малая Калею,
к утильщику на прием.
139
Утильщик принял его, как и положено, с полным уважением.
— Здравствуй, если не шутишь.
— И мы к вам с приветствием.
Эдика Сумасшедшего утильщик знал и ценил за старательность и физи-
ческую силу, а также за то, что попусту глаза человеку он не мозолил — всег-
да приходил с товаром на продажу.
— Что принес? — спросил и на сей раз. — Ого! — восхитился. — Клади
на весы.
Утильщик взвесил печатный станок, взвесил мешочек со шрифтом. Взял
карандашик, почиркал им в блокнотике, умножая килограммы на копейки.
И вывел какую-то умопомрачительную цифру — пятнадцать рубчиков.
— Довольный? — поинтересовался у Эдика Сумасшедшего, который
был, несомненно, довольным. Но довольным не полностью. Почему — не
полностью? Потому что смотрел в проем двери и видел наши насупленные
физиономии.
— В чем дело? — снова поинтересовался утильщик, но теперь не только
у Эдика Сумасшедшего, а у нас всех вместе.
— А музей? — сказал я от дверей.
— Какой музей? — удивился утильщик.
— Типография! — пояснил я. — Подпольная — не хухры-мухры!
— Ишь ты!
— Да там листовка имеется!
Эту листовку, одну из тех, что валялись у кассы со шрифтами, мы спе-
циально вложили в печатный станок, чтобы утильщик обратил на нее вни-
мание. Вот он по моей наводке и обратил на нее внимание. Взял в руки,
поелозил пальцем по строчкам и вдруг как-то странно стал озираться по
сторонам: не подсматривает ли кто-то, не подслушивает?
— А вы, ребятки, по-латышски кумекаете?
— Еще нет. У нас латышский по новым правилам с третьего класса.
— А у меня всю жизнь, — сказал утильщик. — По старым правилам.
— Так что там написано? — наседали мы в нетерпении.
Утильщик поскреб себя по затылку.
— Я вам прочитаю. После этого, конечно, надо идти в музей. Но не вам.
Если вы пойдете с этой листовкой в музей, за вами придут из музея с мили-
цией.
Утильщик посмотрел на нас, будто мы все сумасшедшие, хотя превос-
ходно помнил: сумасшедших много не бывает — достаточно и одного на
всю честную компанию.
— Слушайте и запоминайте!
И он начал читать вслух, сначала по-латышски, потом в переводе, по-
русски.
«Братья, латыши! — читал он, близоруко щурясь. — Все как один на
борьбу с оккупантами! Кто расстреливает нас по ночам? Оккупанты! Кто
превращает нас в рабов? Оккупанты! Смерти — смерть! Вставай на борьбу,
латышский народ! Мы победим! Латвия будет свободной!»
Сквозняк героических слов потянул Эдика Сумасшедшего из утильки
наружу.
— Годи! Годи! — придержал его за рукав утильщик. — Твой папа, сказы-
вают, сидел, а?
— Мабуть, сидел…
— По какой статье?
— Ни по какой статье он не сидел. Он вообще никуда не пишет. Даже
кассационных жалоб прокурору. Он вор. За воровство и сидел.
— А тебя — будешь выступать — потянут по пятьдесят восьмой. Знаешь
такую?
— Я ничего не знаю! Я Эдик! Я Сумасшедший! Спросите у каждого.
У меня даже справка есть.
— И у меня справка есть.
— И вы? — удивился Эдик.
— Спроси у каждого, — усмехнулся утильщик. — Так ты хочешь еще в
музей?
— Не пугайте меня тюрьмой! — взвизгнул Эдик Сумасшедший и рванул
сквозь нас, прижимая к сердцу пятнадцать честно заработанных рублей.
Мы переглянулись: не пора ли и нам делать ноги?
— Идите-идите, мальчики, — сказал нам утильщик, складывая бумажку
пополам и пряча ее в боковой карман пиджака. — Вам лучше не ходить в
музей с этой подозрительной полиграфией, иначе за вами придет милиция и
спросит: а где остальное? Я сам схожу в музей, объясню им… принесли, мол,
сдали, салаги… и на свободу убегли с чистой, так сказать, совестью. А кто,
что — не знаю. Мое дело — сторона. Я утильщик. У меня и справка есть…
И остались мы без славы и публикаций в газете, хотя наша типография
и попала в музей. Зато милиция за нами из музея не пришла и Эдика Сумас-
шедшего не посадили в тюрьму, куда передачи носить — не самое большое
удовольствие, ибо в магазинах ничего нет, кроме очереди. В тюрьму же ма-
лолеток без паспорта не пускают на променад, а если и пускают, то сразу на
три года за хулиганку или поножовщину.
Кому это хочется? Ни мне, ни Леньке, ни Жорке этого не хотелось.
А Эдику Сумасшедшему тем более. Папа у него сидел. Брат у него сидел.
Зачем же еще сидеть и Эдику? Лучше ходить в сумасшедших, чем сидеть.
Тюрьма — не слава! Обойдется и без нее!
Жили-были… Искали свою «правду жизни». Пусть босоногую. Но не-
пременно боевитую, скроенную по росту и без обмана. Под стать пиратско-
му символу, выцарапанному ножичком на сырой стене нашего подвала. Ни
ушей, ни носа. Голова — череп с пропалинами вместо глаз. В руке абордаж-
ная сабля, за поясом пистолет, над Кащеевыми костьми-плечами вскинута
бурка Чапая.
Жили-были, верховодили в Старой Риге, как памятники на кладбище, к
которым без цветов и не подходи — страшно.
Жили…

ПРИРУЧЕННОЕ НЕБО

Я был таким, как все, мальчуганом-сорванцом. Улица была моей родиной.
Развалка — моим детством. Двор — моим домом. А небо, низкое, нависшее
над Старой Ригой, — крышей моего дома.
Выше неба были только кровельщики. Они замедленно, как тяжелые
облака, проплывали в недоступной близи, роняя на землю искристый пе-
рестук молотков. Казалось, они приколачивали небо к покатой крыше. Ка-
ким же должно быть небо, если крепится на гвоздях, как жесть? Искусст-
венным?
На этот вопрос мог бы ответить мой дедушка Фройка, старый, еще из
девятнадцатого века кровельщик. Или мой папа Арон, тоже старый, но на-
половину моложе — уже из нашего века кровельщик.
Дедушка — еще до революции — крыл островерхие костелы в Кракове,
папа — незадолго до войны — крышу артиллерийского училища в Одессе.
Оба работали жестянщиками на рижском авиационном заводе № 85 ГВФ.
Но хотя и работали, на самом деле сейчас, в январе 1953 года, сидели дома.
У дедушки приступ астмы, у папы воспаление легких, а у обоих отобран
пропуск для проходной, взамен него получен приказ — из квартиры не вы-
ходить до специального разрешения!
Кто отдал столь дикий приказ?
Нет, не врачи. Врачи приказы не отдают. Они пишут рецепты.
Приказ поступил из дирекции завода. Причина? Подозрение во вре-
дительстве. В чем-чем? Во вредительстве! И когда заподозрили? Нет, не
во время войны. И не после, в пору передислокации завода из Оренбурга,
тогда Чкалова, в Ригу. Сейчас, на этой неделе, когда в «Правде» напечата-
ли статью про убийц в белых халатах, моего дедушку Фройку и папу Арона
заподозрили во вредительстве.
И почему-то именно на этой неделе, сразу после публикации статьи,
авиационные баки, которые они самолично сделали и запаяли еще несколь-
ко дней назад, вдруг дали течь при дополнительной проверке.
Какое тут вредительство, когда никакого вредительства и в помине нет!
Сплошное вранье!
Но хоть и вранье, а нервы у всех обострены, и никому — ни дедушке
Фройке, ни папе Арону — не до меня. Поди обратись к ним с вопросом: «Ка-
кое оно, небо — искусственное?» Разве дождешься ответа? И это в лучшем
случае. А то ведь и наругаются: «Не приставай с дурацкими вопросами!»
Лучше уж…
Лучше спросить об этом у кровельщиков, что роняют стук молотков вы-
соко над моей головой. Но они недосягаемы. До них не дозваться с земли.
Одно спасение — пожарная лестница. Начинается она у воротника моего
пальто, кончается вровень с небом. На первых метрах сухая, а от середины и
до самой верхотуры — мокрая, скользкая. Лезешь к небу, а сверзишься — и
конец! Небо даром в руки не дается, пусть даже искусственное. Либо наобо-
рот? Из-за того, что искусственное, и не дается в руки? Кто знает? Кровель-
щики, но не я. А чем я хуже?
«Узнать! Узнать! Узнать!» — застучали во мне наследственные молоточ-
ки одесских мастеров-ремесленников. И я ухватился за перекладину, подтя-
нулся и полез-полез… Через минуту-две мой двор лежал уже глубоко внизу,
а крыша — вот она, совсем рядом. Однако, почти достигнув неба, я был
вынужден повернуть вспять. Отчего? Да оттого, что на меня спускался по
пожарной лестнице упитанный дядек — кровельщик с инструментальным
ящичком на весу. Это был Наумыч, человек, работавший раньше в папиной
бригаде, хорошо знакомый рижанам в начале пятидесятых, когда проху-
дившиеся от древности или продырявленные осколками крыши нуждались
в заплатах. Наумыч спускался по железной лестнице легко и сноровисто,
будто и не спускался, а погружался «солдатиком» на дно водоема. Запро-
кинув голову, он смотрел в покидаемое небо, меня не видел, и мог запросто
отдавить каблуком мне руки.
Я вжал голову в плечи и давай быстрей-быстрей перебирать всеми ко-
нечностями. Вниз-вниз, подальше от рубчатой подошвы его сапога. Туда,
где мокрые перекладины становятся сухими и оттого не опасными. Но куда
мальчишеской сноровке до мужицкой размеренности?
— Наумыч! — подал я опасливо голос, когда он чуть было не припечатал
сапогом мои пальцы.
Наумыч согнулся, оборотясь ко мне:
— Что ты, малец, вертишься под ногами? Пристукнут тебя невзначай,
будешь, человечек, совсем мертвый.
— Мертвым я не буду. Не затем родился.
— Какого рожна тогда лезешь наверх?
— Чтобы пощупать небо.
— Что?
— Пощупать небо, Наумыч.
— Небо — не баба. Чем оно тебя не устраивает?
— Хочу узнать, настоящее оно, из дождя и снега? Или искусственное?
— Вот навязался! Ладно, спускайся. Потом поговорим, — и Наумыч на-
чал командовать: — Левой-правой, вниз. Левой-правой — вниз.
Левой — правой. Левой — правой. Вниз — вниз — вниз. Добрался —
земля! А с земли на землю не сверзишься.
Утвердились на земле. Переминаемся. Примеряемся к разговору. Нау-
мычу теперь просто со мной лясы точить — не свалюсь ненароком куда-
нибудь в тартарары.
— Небо тебе, малец, неймется пощупать, да?
Я кивнул, шмыгнув носом.
— А знаешь ли ты, человечек, что небо надо щупать с умом?
— Как так?
— С умом…
— Я с умом… попробую…
— Ага. Ну тогда соображай. Здесь тебе небо — не по карману. Слишком
высокое.
— Я и в другом месте согласен, где — по карману.
— На трамвай есть?
Я вытряс мелочь из кармана пальто.
— Наберется на две ходки.
— Тогда поехали, малец!
— Далеко?
— Туда, где небо под тебя скроено, на вырост.
«Скроено. Получается, и впрямь искусственное» — подумал я.
— Где это?
— Отсюда не видно. Поехали-поехали, малец, не боись, человечек. Я с
твоим папкой в артели «Металлист» работал.
— Помню.
— Не украду, значит...
«Не украду» — можно подумать, я кусок золота.
— Поехали.
Ехали мы, ехали, наконец приехали. На станцию Ошкалны приехали, в
вагонное депо — куда поезда загоняют на ремонт.
Никогда я не видел разом столько «пульманов». Зеленых, коричневых и
вовсе диковинных — покрытых, как маскхалатом, различной окраски пят-
нами.
Вокруг вагонов сновали чумазые люди, постукивали молотками на
длинных ручках по буксам, крутили гайки, пилили доски, приколачивали
их к теплушкам.
— Наумыч, привет! — приметил моего спутника какой-то важный муж-
чина в форменном кителе на ватине, с погонами железнодорожника.
— Цвейки — здравия желаю! — поздоровался разом по-латышски и рус-
ски Наумыч.
— Дело для тебя есть, срочное. Затем и вызвали.
— Вызвали — прибыл.
— Товарняк, понимаешь. Крыша прохудилась. А тут, говорят, депеша
на подходе: твоих соплеменников грузить будем. И — «наш паровоз, вперед
лети, в Биробиджане остановка».
Я поправил малограмотного начальника.
— В коммуне остановка!
Он перевел взгляд на меня.
— Помощник? — спросил у Наумыча.
— Подмастерье.
Начальник как-то странно — оценивающе, что ли? — осмотрел меня, от
мохнатой шапки до разбитых ботинок, сделал моему носу — «би-би», нада-
вив на него указательным пальцем, и излишне весело произнес:
— Новые песни придумает жизнь. Не надо, товарищ, по песне тужить.
— Не надо, не надо, — подхватил я.
— Не надо! — сказал Наумыч и взял меня за руку. — Пойдем, малец.
— Туда, где небо на вырост?
— Туда.
Важный мужчина в кителе железнодорожника похлопал Наумыча по
плечу:
— Залатай ты там. Чего уж... А вдруг дождь? Зальет. Неудобно перед
людьми будет, — и пошел вдоль товарняка, видимо, отдавать распоряжения.
Пошел, не оглядываясь.
А мы с Наумычем забрались по стремянке на покатую крышу «пульма-
на», стали изучать ее, рваную осколками, изъеденную ржавчиной, в лужи-
цах талой воды там, где вмятины и желобки.
— Да, работеночка… Дожил, — бормотал Наумыч, присев на корточки и
извлекая из инструментального ящичка моток жести, молоток, консервную
банку с гвоздями.
— А где небо для меня, на вырост? — напомнил я Наумычу о себе.
— Будет тебе и небо на вырост, — буркнул он. — А пока походи по кры-
ше. Погуляй, малец, оцени обстановку, человечек.
Я прошелся по крыше вагона, посматривая под ноги, на вмятины и же-
лобки, залитые талой водой, в которой отражалось небо. Но настоящего, на
вырост, готового сесть мне на шапку, так и не обнаружил. Вероятно, даже
для такого, скроенного под рост детей неба я оказался слишком малень-
ким.
Я приподнялся на цыпочки, повертел головой. Маленький!
Я подпрыгнул. Допрыгну ли до неба? Не допрыгнул. Маленький!
Маленький, маленький, маленький! Что ни делай, все равно малень-
кий!
А если? Вот туча как раз набегает низкая. Я вскинул над головой руку —
во всю длину, как мог. И снова подпрыгнул. Тут и коснулся кончиками
пальцев чего-то влажного. Неба? Должно быть, неба. Пальцы мои запахли
дождем, я их облизнул — соленые на вкус.
— Небо! Небо! — закричал я и повернул к Наумычу.
Он латал крышу «пульмана», приноравливаясь, вбивал гвоздики в жес-
тяную заплату.
— Ну, какое небо на ощупь, малец? — поднял на меня глаза и хитро под-
мигнул.
— Вроде бы мокрое.
— Небо всегда мокрое, когда дается в руки, человечек, — усмехнулся
Наумыч.
— И соленое, как слезы.
— И соленое, — согласился он, нарезая ножницами новые заплаты.
— Почему же, Наумыч, оно дается в руки, если от этого соленое, как
слезы?
— Оно не дается, малец. Но его приручают. Приручают небо, человечек,
приручают даваться в руки. Вот, посмотри туда, — Наумыч ткнул ножни-
цами в сторону горизонта, туда, куда наискосок, с понижением, шло небо,
пока не сошлось с железнодорожными путями, будто специально для того,
чтобы его приколотил к земле незримый кровельщик. — Видишь, малец,
какое там низкое небо, под рост цыпленка.
— Совсем прирученное.
— Прирученное. И, наверное, очень соленое, человечек.
— Это надо проверить. Я побегу туда и проверю.
— Проверишь, но годи. Чего спешить сейчас? Когда нас туда повезут,
тогда и проверишь.
— Э-э, Наумыч! — растерялся я. — Там же небо под рост цыпленка. Мы
не протиснемся.
— Протиснемся, малец. Нам помогут протиснуться.
— Но чтобы протиснуться, надо стать цыпленком.
— Надо, человечек, станешь.
— И ты, Наумыч?
— И я. И мне помогут добрые люди.
— Это как же?
— А так, малец, что люди тоже прирученные, как небо. Небо кроят на
вырост людей, а людей — под их небо.
И вздохнув, Наумыч стал методично прихватывать гвоздиками жестяные
заплаты — стук да стук. Но перестук молотка не ронял на землю искристого
эха. Оно гасло тут же, на крыше, у моих ног. А я все смотрел и смотрел вдаль,
на низкое, под цыпленка скроенное небо, и одежда моя набухала, пропиты-
валась каким-то влажным запахом, может быть, запахом слез. Правда, в то
далекое от взрослости время я еще не знал запаха слез. А вкус у них… Это
известно… Такой же соленый, как у прирученного неба.

http://taivas.ucoz.ru/PDF/PodNebomEdinym4-2010.pdf
2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения