АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

26.04.2011
Ефим Гаммер

Эхо пятидесятых

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Опубликовано в ежемесячном литературно-художественном и общественно-политическом журнале "Наше поколение", Кишинев
№1 - 2011

Ефим Гаммер
© Yefim Gammer, 2011


Эхо пятидесятых

рассказы
ЮВЕЛИРНАЯ РАБОТА

У каждого – свой папа...
И у Эдика сумасшедшего был свой папа. Но папа – особенный. Папа–вор.
Папа–вор выглядел совсем коротышкой. Худющий, как гвоздь, в морщинах, которым на лице оказалось тесно до того, что они перебрались даже на ладони.
Папа–вор ходил в кепке, мятой и грязной. Наверно, украденной. Потому что она была на два размера больше головы, и всегда сползала на глаза. Папа–вор носил потертый на локтях пиджак с замусоленными рукавами и часто шмыгал носом. Брюки у него не были выглажены с рождения, зато галстук был новый, украденный прямо с витрины, как он говорил, хвастаясь.
Мы не боялись папу Эдика Сумасшедшего. У нас нечего красть.
И Эдик не боялся собственного папу. У него тоже нечего красть.
- Иди ты! – кричал он, негодуя на папу, когда тот донимал его какими-то несообразными требованиями.
Эдик Сумасшедший был честным до посинения. А его папа, наоборот, честность и во сне не видел. Он уговаривал Эдика Сумасшедшего плюнуть на честность и украсть для него пачку «Примы» в табачном киоске. Но Эдик Сумасшедший готов был плюнуть на папу, но не на честность.
- И в кого ты такой уродился? - негодовал папа, выискивая в пепельнице вчерашний «бычок». – Кто в тюрьмах не сидел – тот не человек.
- Молчи! А то милицию вызову!
Милицию его папа–вор не любил. Оно и понятно: она его тоже не любила и рисовала ему ради издевки небо в клеточку. Нам милиция ничего не рисовала. Но мы не любили ее тоже. От нее одни неприятности. Вечером не пошастаешь по городу – остановит. С мальчишками из соседнего дома не подерешься – засвистит. А в «чику» будешь играть на деньги, битку отберет и в детскую комнату сводит. Словом, мешала нам жить милиция. Впрочем, не только нам, мелюзге. Но и взрослым. В особенности, папе Эдика Сумасшедшего. Нет, в «чику» он не играл. С соседскими пацанами не дрался. Но шастать вечерами по городу, когда у него самый «клев», и ему возбранялось – «режим». Он обязан был вечерами сидеть дома, иначе – тюрьма. Правда, в тюрьме тоже сидят. Но там сидеть хуже, чем дома.
Сидеть дома папе Эдика Сумасшедшего не нравилось. Сидеть в тюрьме тоже. Выходит, он нигде не изыскивал для себя достойного места. И он ходил, как заведенный. Ходил из угла в угол по маленькой комнате, переходящей сбоку в кухоньку. Ходил-ходил. Останавливался у подоконника, заставленного пустыми и полными четвертинками, наливал в стаканчик, на три пальца, выпивал, занюхивал краюшкой хлеба, натертой чесноком с солью, «чтобы зубы не выпадали», и снова ходил из угла в угол, весь из себя грустный и несчастный.
От такого хождения, конечно, веселым не станешь. Да и как быть веселым, если воровал – воровал и доворовался всего до горбушки хлеба с чесноком и пяти четвертинок, три из которых пусты и прозрачны, хоть смотри сквозь них на солнечное затмение. Ничего своего! Ничего родного! Жена – не жена, вечно в разъездах: проводник на скором пассажирском «Рига – Москва». Уезжает со скандалом, приезжает со скандалом. Сын – не сын. Чужого не возьмет, в посторонний карман не полезет. А как что, сразу - «позову милицию!»
Эдик Сумасшедший не переносил воров – «от них все несчастья!»
Он мог колоть дрова соседям за «спасибо» или за тарелку щей. Но – Б-же упаси! – утащить с собой хоть щепку на растопку печки.
Он мог переть на загривке мешок картошки. С базара до Аудею, 10. Для старушки с пятого этажа. Но – Б-же упаси! – положить за пазуху хоть одну картофелину.
Папа–вор, который не любил милицию, совсем почти не любил и Эдика Сумасшедшего.
Леху, старшего сына, он любил больше. Леха пошел по его стопам, был карманником. И сидел в тюрьмах. Но в других. Поэтому папа–вор не виделся со старшим сыном, которого любил. А виделся с младшим, который ему не нравился и то и дело кричал – «позову милицию!».
- Ну, позовешь милицию, шкет! Ну, посадят меня! - ворчал сквозь зубы папа-вор. – Что с тобой станет? Подохнешь с голоду!
- Не подохну! – защищался Эдик Сумасшедший. – Меня Финичкин папа устроит на завод. Разнорабочим.
- Да-да! – поддержал я Эдика, выступая из-за его спины вперед.
- Твой папа – директор? – заинтересовался папа–вор моим папой–жестянщиком.
- Мой папа – рабочий!
- А-а, рабочий. Тогда ясно, что у тебя и штаны украсть без пользы – в заплатах на заднице, - папа–вор остановился у подоконника, налил в стакан на три пальца, придержал на затылке кепку, запрокидывая голову, и крякнул от всей души. - Хорошо пошла!
Как я заметил, водка у него всегда «хорошо ходила», когда он придерживал рукой кепку, чтобы не упала на пол. А вот когда он лежал на топчане, запрокидывал голову вбок, водка у него почему-то «шла не в то горло». Такая особенность была у человека, снисходительно отозвавшегося о моем папе – «а-а, рабочий».
И я взвился:
- Мой папа не просто рабочий! Он – бригадир! Он рационализатор!
- И много он получает «капусты», твой бригадир - рационализатор?
- Много. И не «капусту», а рубли.
- Сколько это «много»?
Если бы я знал!
- А кроме зарплаты, - нашелся я, - он еще получает за концерты. Он аккордеонист и баянист, играет на танцах в Доме офицеров. А штаны? Что – штаны? Штаны на мне горят, как ботинки. Спросите у мамы, скажет – не вру.
Папа–вор про штаны не слушал. И про ботинки не слушал. А вот про аккордеон услышал. И про концерты услышал. И о том, что у нас водятся дополнительные деньги - «кроме зарплаты» - услышал тоже.
Он налил еще водки в стаканчик. Подошел ко мне.
- Пьешь?
Догадался – не пью.
- Куришь? - протянул мне початую пачку «Примы».
Я отрицательно помотал головой.
- Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет, - нравоучительно пропел мне папа-вор. И деловито спросил: - А на сколько потянет у барыги ваш аккордеон?
- Какой?
- А-а, - открыл рот - опешил папа–вор.
- У папы «Вельтмейстер» на сто двадцать басов. У моей сестры Сильвы черненький «Хоннер», на восемьдесят, ну и у меня – маленький, на вырост.
- Играешь?
- Учусь.
- Учись – учись! Век учись – все равно дураком помрешь.
- Молчи! – набросился на папу–вора Эдик Сумасшедший. – Не обзывайся, а то милицию вызову!
- Я шутейно, - поморщился от Эдикиных замечаний папа–вор и пошел с пустым стаканчиком к подоконнику, где его ожидали четвертинки. А Эдик Сумасшедший схватил меня за локоть и давай на ухо нашептывать:
- Что ты пасть раскрыл, Финичка? Ты же ему даешь наводку!
- Как, на водку, Эдик? У меня-то и денег никаких нету!
- Не на водку, а наводку, - горячо растолковывал Эдик Сумасшедший. – Это как адрес сказать с намеком - куда ключ от квартиры положен.
- Под половик?
- Во – во!
- Но у нас не под половик...
- Брось! Ему ключ твой вовсе не нужен. У него отмычка на все случаи заместо ключа. Куда хочет, туда и войдет.
- И в музей?
- И в музей!
- Вот здорово! Нас в музей, где оружие, без взрослых не пускают. Попроси у него на часок отмычку. Смотаемся – посмотрим.
- Финичка! А адвокат у тебя есть?
- Зачем?
- Иначе пять лет получишь. Кодекс!
- Что? - Папа–вор услышал родное слово и чуть не поперхнулся водкой.
- Пять лет! – громче повторил Эдик Сумасшедший.
Папа–вор подумал и вспомнил присловье:
- Раньше сядешь – раньше выйдешь.
- Я не хочу «раньше», - ответил я.
- А тебя никто и не гонит. – Папа–вор сделал вид, что потерял ко мне всякий интерес, направился с четвертинкой и стаканом к топчану, притулился у стены, глотнул, кашлянул: «не в то горло пошла!» И минуту спустя, подоткнув под затылок подушку, задышал прерывисто, засвистел носом.
- Пошел в солому, - тихонько сказал мне Эдик Сумасшедший, чтобы голосом не тревожить папу–вора, у которого строгий «режим».
От утробного храпа мы отодвинулись подальше, на кухню, в закуток, к столу с опорожненной бутылкой кефира.
- Финичка! Он обворует твоего папу! – продолжал меня предостерегать Эдик Сумасшедший, посматривая на своего папу–вора, прикрытого мятой кепкой: не подслушивает ли тайком?
Но тот храпел – не подслушивал.
- А твоего папу, Финичка, моему папе никак нельзя обворовывать. Твой папа обидится не на моего папу – «Вор! Что с него взять?» – а на меня. И не устроит меня в цех. Разнорабочим, как обещал.
- Устроит, Эдик, если обещал.
- Это он обещал до воровства, Финичка. А после воровства уже ничего не обещают. После воровства судятся.
- Мой папа с твоим папой судиться не будет. Даже, если он крадунист, - я изобретательно и очень по–детски избежал неприличного слова «вор», которое, впрочем, отнюдь не смущало Эдика.
- Не будет, пока мой папа не обворует твоего папу, Финичка.
- Как же так сделать, чтобы не обворовал?
- Придумай! У тебя же голова – «Дом советов»!
- Надо твоего папу-крадуниста перевоспитать, как в кинокартине «Путевка в жизнь».
- Милиция пробовала. Сплошной пшик - ничего не вышло из этой затеи.
- Милиция – дура, Эдик! Она только тюрьмой учит. А тюрьма – не школа. Много ли там научишься?
- Почему? Мой папа и в тюрьме кое-чему научился. Теперь, после последней отсидки, когда заложит за баки, он говорит: «в своем деле я профессор».
- В каком деле – не сказал?
- Не сказал. Но можно догадаться.
- Ну?
- Мабуть, по камушкам.
- Каким камушкам, Эдик? Не тяни резину!
- Мабуть, по тем, что находим на развалке. По янтарям, бисеру... Я знаю? Знаю я только, что теперь, когда заложит за баки, он говорит: «в своем деле я профессор и работаю чисто, как ювелир. Комар носа не подточит».
- Вот видишь!
- Что, Финичка?
- Надо устроить его на ювелирную фабрику.
- Папу–вора никуда не принимают. У него – «режим». Вечером – сиди дома. А на фабрике надо работать в две смены, утреннюю и вечернюю.
- В этом случае мы ему можем помочь.
- Как?
- Дома он может работать?
- Вообще-то он «домушник».
- Отлично! Сделаем из твоей квартиры ювелирную мастерскую.
- Да ну?
- Вот тебе и «ну!» Притащим сюда камушки с развалки. Пусть твой папа–крадунист делает им ювелирную работу. И будет получать зарплату, а не тюремный срок. Годится, Эдик?
- Еще как годится, Финичка! На зарплату, мабуть, не умрем с голода.
Мой прадед Шимон Вербовский умер от голода в Одессе. Его внук - брат моей мамы Ривы Вербовской - тоже умер от голода в Одессе. Произошло это в 1923 году. Я не хотел, чтобы сейчас, спустя тридцать лет, накануне весны, эта участь постигла и Эдика Сумасшедшего.
Я порылся в карманах. Отыскал порванный трамвайный билет, два помятых пятака, рогатку и с десяток янтарных шариков – «заряд нашей картечи».
- Зови папу–крадуниста, - сказал Эдику Сумасшедшему.
Папу–вора два раза звать не пришлось.
Эдик крикнул:
- Папа, вставай! А то позову милицию!
И папа вскочил тотчас с топчана, протер глаза, отхлебнул, приходя в себя, из горлышка.
- Чего так срочно?
- Вот, - протянул я ему горсть янтарей.
Папа–вор снова протер глаза. Снова отхлебнул из пустой почти бутылки.
- Богато! - Он покатал солнечные камушки на своей шершавой ладони. – Не наследили? Чисто взяли?
- Ювелирная работа! – сказал я.
- Если чисто взяли, тогда – да, ювелирная.
- Для вас взяли.
- Да?
- Вы ведь домушник?
- Да!
- Вот и будете с камушками на дому работать. Камушки на ниточку, и – пожалуйста – ожерелье. Тете Лизе – портнихе продать его можно. Она любит такие вещи.
- А срок вязать?
- Тетя Лиза для вас и свяжет. За янтарное ожерелье - все, что пожелаете свяжет.
- Адрес?
- Тети Лизы?
- Какой Лизы? Адрес – где «рыжики» эти взяли?
- Развалка, напротив дома на Аудею, 10.
Потом меня Эдик Сумасшедший очень хвалил.
- Правильно ты сделал, Финичка. Правильно дал ему адрес развалки, а не папы твоего, не тети Лизы. Потому что, если бы его взяли с поличным у вас на квартире или у тети Лизы, то судили бы за воровство. А так, на развалке, только за пьяный дебош и нарушение «режима».


ОБРАЗЦЫ ЖИЗНИ

1
Эдикин папа, вор–крадунист, попросил меня однажды принести из дома кепку моего папы Арона, пообещав за это мороженое на палочке.
«Зачем ему кепка моего папы, когда есть своя»? - подумал я. И догадался. Принесу я кепку моего папы, и он, вор–крадунист, станет настаивать, чтобы я приволок ему еще что-нибудь: мамину муфту или пионерский галстук старшей сестры Сильвы. Иначе он скажет моим домашним, что я украл кепку, и папа задаст мне трепку.
Я понял все это сразу. И поэтому, чтобы не обижать Эдикиного папу, вора–крадуниста, сказал, что у моего папы кепки нет в наличии. У него в наличии только шляпа. А шляпу я ни за что не утащу из квартиры. Потому что в ней живут маленькие, еще совсем слепые котики, которых вчера родила Мурка.
Эдикин папа хмуро выслушал меня и сказал себе под нос:
- Мало вас били.
А сказав это, надел свою кепку и пошел на улицу. «Наверное, драться», представилось мне по наивности. Но Эдик Сумасшедший меня разочаровал:
- Он никогда не дерется. Вор! Пошел по карманам шнырять.

2
Эдикин папа никогда не дрался. А нам с Эдиком приходилось драться чуть ли не каждый день. Но дрались мы, разумеется, не друг с другом, а с «рыжими». Эдик был старше меня на семь лет и способен был отдубасить меня одной левой. Однако этого никогда не делал, ибо знал: командир – не он, командир я, а он мой адъютант и подчиненный.
- Где должен быть командир? - спрашивал он у меня почерпнутыми из кинофильма «Чапаев» словами.
Я отвечал тоже не своими словами:
- На лихом коне!
- Финичка, - говорил мне после этого Эдик, опять-таки будто изображал из себя ординарца Петьку. - А ты мог бы командовать армией?
- Почему нет? Если завтра война, если завтра в поход…
- Нет, завтра, Финичка, тебе в школу. Давай лучше воевать сегодня.
- Но где нам найти войну?
- Финичка, ты командуй армией. А войну я за тебя найду.
- Где?
- А вот тут, в Америке, - и Эдик Сумасшедший указывал пальцем на карту полушарий, впритык к которой висела огромная карта СССР. Она занавешивала стену комнатули - от кровати до потолка. - В газетах пишут, что янки-дудл напали на нас с холодной войной.
- Скоро мы замерзнем? Так, что ли, Эдик? Как папанинцы на льдине?
- Не боись, Финичка! Мабуть, дадим раза, и они с копыт.
- Да ну?
- А вот тебе и «ну». Посмотри на карту СССР… Какие мы большие, посмотри! А они! - и тыкал в Соединенные штаты на карте полушарий. - Малявки! Шапками закидаем! Ну, будешь командовать армией?
- Почему нет? Но где взять столько шапок?
- Тетя Маруся шьет шапки. На зиму. Для всего дома. Попросим у нее. Закидаем Америку и вернем назад.
- С трофеями! - поспешно подсказал я.
- С трофеями, - согласился Эдик Сумасшедший. - А какие они, трофеи?
- Снятые с голов скальпы!
- Ишь ты, чего снимают. У нас шапки на улице. А у них скальпы. Заграница!
Не было в его мозгах понятий о масштабе, о соразмерности расстояний. И в моих мозгах по молодости лет не было этих понятий. Нам хорошо было жить, без понятий. И мы совершенно не боялись зловредной Америки, вся ширь которой - на один расплюй первоклашки.

3
Много ли навоюешь без оружия? Америку не покоришь. Да и в Старой Риге верховодить не получится. Однако кто ищет – тот всегда найдет. А если не найдет, то просто по воле случая окажется у цели.
Я повел Эдика Сумасшедшего на примерку брюк к бабушке Иде, и по воле случая оказался как раз у цели. Мы вознамерились выйти на Большую Калею кружным путем, чтобы научиться как можно лучше ориентироваться в городе. Сначала двинулись на улицу Яню. Потом булыжной мостовой вдоль деревянного забора, поставленного вокруг ремонтируемой церкви. И далее - через проходной двор, который напрямки выводил нас к ломбарду, расположенному наискосок от искомого дома.
В проходном дворе, где зимой мы покупали кругляки дров для печек, нас остановил остриженный под ноль паренек, лет четырнадцати. В пиджачке и брюках в полоску. Такое одеяние носили малолетние преступники. Этот, по всей видимости, сбежал из детской колонии и надеялся поскорей устроить маскарад с переодеванием, чтобы милиция не распознала его в уголовной одежде. А как переодеться за одну минуту, когда ты не Райкин и стоишь в проходном дворе, а не на артистической сцене? Ответ прост, как дважды два – четыре. Если у тебя в руке пистолет – даже маленький, скажем так, дамский никелированный «Вальтер», ты переоденешься с той же быстротой, что и Райкин на представлении. Главное, направить ствол в грудь мимо проходящего человека и сказать: «Раздевайтесь!»
Когда мы с Эдиком Сумасшедшим услышали «раздевайтесь!», нам стало нехорошо. И не потому, что жалко было расстаться с одеждой. Совсем по другой причине. Нам внезапно показалось, что этот паренек желает сделать нас в глазах друг друга трусами. Понятно, если бы я был один, или Эдик был один, то тогда, скорей всего, мы по отдельности и разделись бы. Но вместе? Чтобы потом сгорать, как в аду, от стыда и срама? Э, нет, паршивец! Не на таких напал.
- Стреляй! - сказал я. - Да не промахнись!
- Стреляй! – сказал Эдик Сумасшедший. И добавил из песни: - Врагу не сдается наш гордый «Варяг». Пощады никто не желает.
Но парнишка не стал стрелять. И тогда Эдик дал ему в ухо. А я схватился за пистолет и попутно укусил пацана-налетчика за кисть руки.
Пацан-налетчик завопил от боли и разочарования в жизни. И побежал без оглядки.
А я с оглядкой – нет ли милиционера поблизости? – прицелился ему в спину и нажал на спусковой крючок.
Но выстрела не последовало.
Я еще раз нажал на спусковой крючок.
И опять обошлось без выстрела.
В чем дело? А дело в том, что ствол пистолета был заклепан.
Пугать нервных людей? Пожалуйста, годится на все сто процентов. Но ни на что более серьезное не рассчитывай.
Однако оружие есть оружие. Даже в заклепанном состоянии вид имеет устрашающий.
Поэтому…
Да, вы уже догадались. Бабушка Ида, как только обнаружила этот «Вальтер» у меня в кармане штанов, тотчас спрятала его, как сама выразилась, «подальше от греха».
А где это – «подальше от греха»?
У нее под подушкой – там, куда она уже переплавила Ленькин пугач и Гришкину рогатку.




http://www.nashepokolenie.com/
2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения