АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

26.04.2011
Ефим Гаммер

Мы снимаемся в кино

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



рассказ опубликован в международном-литературно-художественном и общественно-политическом журнале
"Время и место", США, №1 - 2011
Ефим Гаммер



© Ефим Гаммер, 2011



МЫ СНИМАЕМСЯ В КИНО

Эдик Сумасшедший – человек-фигура! Был старше всех нас, а подчинялся, как ребенок. Оно и понятно: мой адъютант и личный бомбардир – тяжелая артиллерия. Дальше него никто у нас камни не бросал в «рыжих», наших врагов с улицы Яню.
Мы его звали – Эдик.
- Эй, Эдик! – вызывал я его из подвала, где он нагребал уголь в ведра для какого-нибудь нашего соседа. – Бери меня на закорки. Поскакали к Лениной бабушке Иде, на улицу Калею. Звала на примерку твоих перешитых штанов.
Взрослые называли его зачастую – Эдик Сумасшедший, будто по имени и фамилии сразу. С одной стороны – уважительно, если думать его головой, с другой стороны – не совсем, но для понимания этого нужно было иметь совсем другую голову.
- Эй, Эдик Сумасшедший! – кричала ему с чердачной верхотуры тетя Маруся. – Поднимись ко мне на этаж. Помоги развесить белье.
- Эй, Эдик Сумасшедший! – вылавливал его с развалки Вовкин папаня. – Сбегай на уголок, за мерзавчиком.
Эдик всю свою жизнь был сумасшедшим, и не обижался на прозвище. Сосунком-дохлятиком уронили его на пол и с тех пор не вылечили. Мамка, проводник скорого пассажирского Рига – Москва, все время в разъездах. Батяня по тюрьмам ошивался. Старший брат Леха - вор-карманник, тоже далеко от решетки не отбегал. Выйдет на свободу, покукует немного на празднике жизни, и опять – небо в клеточку. Заботы от них Эдику никакой, вот он и вырос таким притарелочным – как кто позовет кушать, сразу бежит, и всю работу заодно по дому сделает: дрова нарубит, печь запалит, с ребенком посидит и никогда, хоть посули золотые горы, не украдет ничего – ни копейки, ни конфеты, ни игрушки. Воровство он ненавидел пуще всякого прочего зла. Слышать о нем не хотел – ну, что тут скажешь, настрадался от нечистых на руку родичей. «Я честный всегда, тем и привлекательный! - любил он говорить. – А что сумасшедший, так это не во вред обществу». И действительно, какой вред? Никакого! Что для нас, пацанов, сумасшедший? Ничего! Кабы кого кирпичом угостил по маковке, тогда да – припадочный, вызывай карету скорой помощи и вяжи в смирительную рубашку. А коли хочет походить понарошку на товарища Сталина и талдычит в свои накладные усы всякое-разное о политике, то беды в том для его мозгов никакой и для наших тоже. Разумеется, если не повторять Эдикины слова при посторонних. А мы их и не повторяли. Зачем? Ведь известно: музы молчат, когда говорят пушки. Вот наши пушки, в виде могучих рук Эдика Сумасшедшего, и говорили на языке бросаемых в «рыжих» камней, а мы тихонько помалкивали. И кидались следом за нашим Богом войны в атаку. Пусть и свихнутый на резьбу, но пребывал он, однако, в самом почетном звании для дальнобойной артиллерии. А чтобы был внешне похож на военного Бога, мы вырядили его чин-чинарем. В немецкий мундир без знаков различия, но с рыцарским крестом и какими-то бляхами, найденный моим двоюродным братом Гогой, сыном тети Фани, среди дров в подвале.
При полном параде, в армейской форме и растоптанных ботинках с чужих ног, Эдик Сумасшедший даже с накладными усами стал напоминать вовсе не товарища Сталина, а одного из военнопленных. Их тогда конвоиры часто водили по городу, из тюрьмы на строительные объекты, либо назад в тюрьму. И все, кто постарше, начали, забавы ради, дразнить его «Фрицем». А ему хоть бы что! На «сумасшедшего» не куксился, так чего дуться на «Фрица». Люди! А у людей такие вредные привычки – дразниться! И все бы хорошо, словно в раю: дрова поколешь – миска борща обеспечена, с ребенком посидишь – конфетами отблагодарят, камнями покидаешься – «Богом войны» величают, утиля насобираешь – выручишь копейку на черный день и топай в кино. Живи – не хочу! Чего еще больше можно придумать для прогрева мозгов и услаждения организма? Ничего больше нельзя было придумать, правда, пока не окажешься по ту сторону рая. А он оказался. Вместе со мной, надо сказать. Именно по ту сторону рая…
Как?
А так!
Выпало нам сниматься в кино. Роль – сущий пустяк. Нам полагалось изображать восторг, когда советские «танки-освободители» из классического в ту пору романа Виллиса Лациса «К новому берегу» вползали на Домскую площадь, именуемую на советский лад «Площадь Семнадцатого июня». И мы старательно демонстрировали восторг: размахивали флажками, орали, залезали на плечи родителям, а некоторые, самые ловкие, и на фонари. Кино все же! Один раз снимешься, всю жизнь на экране будешь, как новенький, смотри на себя – любуйся!
Настоящие танки, с поднятыми на башнях люками, боевито скрежетали гусеницами по булыжнику. Женщины в белых платьях забрасывали их цветами. Мускулистые мужики в кепках, означающих их принадлежность к рабочему классу, кричали по-латышски – «Бривиба! – Свобода!» Толстые старушки в клеенчатых фартуках и косыночках в крапинку, показывающих, что они прачки у богатой госпожи, восклицали: «Лай дзиву саркане звайзгне! – Да здравствует красная звезда!» Но громче всех, конечно, кричал и восклицал Эдик Сумасшедший, готовый во имя попадания на экран быть и пролетарием, и прачкой в одном лице, и вообще кем угодно. Как и все прочие сумасшедшие, Эдик почему-то уверовал, что благодаря этим случайным съемкам он из массовки выберется в народные артисты и наконец-то станет жрать досыта и носить купленную в магазине одежду. Поэтому он, тягая меня за собой, всеми силами прорывался на передний край массовки. Во чтобы то ни стало стремился попасть на глаза знаменитому кинорежиссеру Леониду Давыдовичу Лукову, снявшему «Большую жизнь» и «Два бойца» с Бернесом и Андреевым. А если не ему, сидящему под зонтиком на высоком стульчике у Домского собора, так его заместительнице Аде Неретниеце, что-то толкующей, срывая голос, многочисленным актерам мужского и женского пола.
Наконец старания Эдика увенчались, как пишут в романах, успехом. И он попался на глаза режиссеру. И глаза этого режиссера, как сейчас помню, округлились от ужаса. Тогда я не понял – почему. Сейчас понимаю. Сцена приветствия должна была разворачиваться для зрителей в июне 1940 года, еще до войны, а тут, на переднем плане, какой-то пленный немец с рыцарским крестом, явно из 1945 года, да к тому же с совершенно лишним ему, фашисту, при виде советских танков восторгом на роже.
Режиссер Леонид Давыдович Луков что-то сказал своему помощнику Аде Неретниеце. Она что-то сказала своему помощнику. А ее помощник что-то сказал оператору. Это я уже слышал, потому что протиснулся с Эдиком Сумасшедшим поближе к «великим мира сего», ожидая немедленного приглашения на главную роль. Однако, приглашения не последовало. Последовало: «Стоп! Стоп!» А затем пару матюков и…
- Где у тебя глаза? На заднице?
Это последовало в сторону кинооператора.
- Нам душу вынут за этого фрица!
Это последовало в ту же сторону. А потом, когда помощник помощника взял в руки рупор, последовало и в сторону Эдика Сумасшедшего:
- Эй! Эй! Не прикидывайся!
- Я? – отозвался он растерянно.
- Ты! Ты!
- Это не я…
- Ты! Ты! Фашист недорезанный! Выметайся из кадра!
- А как же роль?
- Роль без тебя обойдется!
- Роль без меня не обойдется! – защищал Эдик Сумасшедший свои артистические интересы. - Мабуть, меня специально на это место поставили. Чтобы я изображал восторг.
- Кто тебя, придурка такого, поставил на это место?
- Финичка! – Эдик из-за какого-то дефекта речи называл меня «Финичка».
- А кто это такой? Тоже фашист недорезанный?
- Финичка – не фашист. Финичка – мой друг. С развалки.
- Ну, так убирайся на свою развалку, и не порть нам кадр! А то я из тебя душу вытрясу! Заодно с твоей развалкой!
Помощник помощника орал в рупор, хватался за грудь, боясь, как бы его душа не вытряслась из тела самостоятельно. Но Эдик Сумасшедший уперся, и ни в какую на компромисс.
- Я здесь родился как артист. Здесь и умру, - вбил он у всех на виду показательный гвоздь в сердце притеснителя народных дарований. - Нет таких приказаний, чтобы изымать меня из кадра! Я сниматься хочу, как Бернес. Во мне, дядя, таланта, почитай, как у Андреева, на пуд с лишним!
- Нужен нам твой талант в фашистском мундире! – накинулся на Эдика Сумасшедшего помощник помощника. – С таким крестом, Фриц моржовый, тебе эсесовца играть, а не ликующий латышский народ!
- Что вы знаете за латышский народ? – разозлился Эдик Сумасшедший. – Я тут родился, я тут вырос, в Старой Риге! И буду играть в своей Старой Риге свой латышский народ. А вы приехали из Москвы и прямым ходом гоните меня из кадра, чтобы я в своей Старой Риге не играл свой латышский народ. Почему вы меня гоните? Я хочу сниматься! Хочу изображать ликование. И встречать «танки-освободители».
- Их встретят без тебя! Брысь, паршивец! – помощник помощника кликнул на подмогу с танковой брони офицера в рифленом шлемофоне и черном комбинезоне. Офицер кликнул на подмогу двух солдат из самого нутра броневой машины. Танкисты бросились к Эдику Сумасшедшему, подхватили его, самовольно застрявшего в кадре, под локотки и поволокли сквозь толпу в закуток. Прислонили к стеночке за Домским собором и встряхнули маленько.
- Кто это тебе такие гарны цацки пришпандорил? – допытывался офицер, торопливо роняя слова, чтобы поспеть в кадр к возобновлению съемок. И в нем, понятно, бурила мечта: увидеть себя хоть раз в жизни на экране.
Эдик Сумасшедший не рвался к ответу. Ответить – это значит предать. Кого? Да всех нас предать. Меня, Гогу, Леньку, Жорку, Вовку, Борьку. И даже нашу общую с Ленькой и Борькой бабушку Иду Вербовскую, которая перешивала ему фашистские брюки с лампасами на советский лад, без лампасов и металлических пуговиц со свастикой на ширинке. А он не предатель. Он - Эдик Сумасшедший из Старой Риги! Никогда и ни при каких обстоятельствах - не доносчик, не фискал, не ябеда! Поэтому он закусил губу, впадая, как партизан на допросе, в героическое молчание. И в ожидании кулака в «поддых», скосил на меня глаза, больные испугом.
- Раз! – сказал офицер, раззудясь плечом. - Твою мать! Кто пришпандорил цацки?
А потом Эдику дали разок по ребрам, еще разок, и глаза его, больные испугом, уже не косились на меня, а выплывали к небу.
- Два! - сказал офицер, задирая копкой пальцев челюсть Эдика. - Кто? - тебя спрашивают. И помни, салага, дважды – два не будет четыре. Будет десять лет Колымы. Будет тебе пятьдесят восьмая статья.
- Без права переписки, - подсказал солдат сбоку.
- А мне-то что? - отбрехивался Эдик. - Я и так писать не умею!
- Ну, шалопут! Тебя, видно, на голову уронили да забыли поднять.
Тут я и вмешался.
- Дяденька! Дяденька! - бросился я к офицеру в танковом шлеме и черном комбинезоне, чтобы остановить его, и чтобы он не всаживал под ребра Эдику – нашему Богу войны – пудовые кулаки, дернул его за кобуру «ТТ». – Дяденька, вы угадали. Но не совсем точно. Поднять его не забыли. Подняли, но он уже был такой…
- С придурью? - повернулся ко мне офицер и хитро подмигнул, будто я ему сообщил нечто секретное, позволяющее Эдику Сумасшедшему выскочить из-под пятьдесят восьмой статьи и подпасть под иную – с правом переписки, абсолютно не нужной ему из-за неграмотности.
- С придурью! С придурью! - закивал я. - Ему можно быть с придурью. Он сумасшедший.
- А ты не выгораживай его. Не то и тебя уронят, да позабудут поднять.
- Сам погибай, а товарища выручай! – ввернул я поговорку Евдокии Евгеньевны, нашей классной руководительницы.
- Погибать нам рановато, есть у нас еще дома дела, - ответил мне песенным текстом офицер-танкист. – Слухай, пацан, что умные люди говорят. Надо не выгораживать, а докладывать. Четко. Толково. Кто пришпандорил твоему байстрюку эти фашистские цацки?
- Я, - взял я на себя вину, лишь бы не выдать ненароком Гогу.
Сказал и зажмурил глаза, чтобы не видеть, как они будут выплывать к небу, когда начнут и мне прощупывать ребра. Но вышло наоборот. Офицер рассмеялся - заразил смехом и своих солдат.
- Гарно поешь, хлопчик. Ха-ха, мать твою! Выходит, ты из этого придурка сделал полного идиота.
- Ничего я из него не сделал! Он таким уродился.
- А кто его вырядил в эту форму?
- Мы и вырядили.
- Кто – «мы».
- Я, Ленька, Жорка, Вовка.
- Получается, у вас целая организация?
- Не организация, дядя офицер. А отряд.
- Какой отряд?
- Партизанский. На случай войны. Враг нападет, как всегда, внезапно, захватит нашу землю, а мы заховаемся в лесу и будем партизанить.
- Кто тебе такую стратегию разработал?
- Товарищ Сталин!
- Что? – опешил офицер и опасливо посмотрел на подчиненных.
Чтобы он не боялся своих солдат, я пояснил:
- Нам так наша классная руководительница объясняла – Евдокия Евгеньевна - о войне, как ее надо вести по-Сталински. Первым делом, надо запустить врага на свою территорию, поглубже, потом уйти в партизаны. Ну и ударить по врагу с двух сторон, чтобы искры из глаз.
- Ага, с двух сторон. С фронта, надо полагать, ударю я, - принял мою игру офицер, - а с тыла ударишь ты. При полном взаимодействии с твоим придурком. Да?
- Да! Эдик Сумасшедший у нас - Бог войны. Тяжелая артиллерия!
- А командир всей этой хреномудрии будешь…
- Я! Я – командир! Честь имею представиться, капитан Ефим Аронович Гаммер! У меня и погоны настоящие есть, со звездочками!
- Ну, пострел – везде поспел! Выходит, ты старше меня по званию.
- А кто вы будете?
- Я лейтенант.
- Выходит…
- Может, мне и честь тебе отдать? - деланно усмехнулся офицер, чтобы развеселить своих подчиненных, которые тоже должны были понимать, что дело вовсе тут не серьезное, а вроде мальчишеского баловства в «казаков-разбойников».
- Честь отдавать мне, дядя лейтенант, не нужно. Лучше отпустите нас домой.
- Отпустишь таких…
- Отпустите, отпустите, - прошелестел Эдик.
- Ладно. Только доложите, кто из взрослых надоумил вас пришпандорить эти цацки?
- Какие, дяденька, взрослые? – пожал я плечами. – Мы сами по себе взрослые. Уже курим.
- Выходит, у тебя и закурить найдется? – подивился танкист.
- Выходит… - Я вытащил из кармана помятую пачку «Огонька» - самых дешевых папирос, стоимостью с молочное мороженое на палочке.
Офицер закурил. И не глядя больше на Эдика Сумасшедшего, помятого, как пачка моих папирос, спросил:
- Скажи мне, хлопчик, с каких это пор придурок твой… сумасшедший… щеголяет в этих орденах?
- Как понавесили, так и щеголяет.
- А понавесить другие не догадались?
- Какие – другие?
- Настоящие! Те, за которые сознательные бойцы кровь на фронтах проливали, когда сражались с этими… ими… в их орденах…
- Но такие награды нигде не валяются. Они на безногих инвалидах войны ездят, а те - на тележках. А у инвалидов ничего не отберешь. По морде «тяпкой» схлопочешь.
- Фашистские награды, выходит, валяются?
- Мабуть, и фашистские не валяются. Просто Гога их случайно нашел. Вместе с мундиром. В нашем подвале, - внес ясность Эдик Сумасшедший.
- Адрес?
- Аудею, 10.
- Ага. Кто же их заховал – до «лучшей жизни»?
- А я почем знаю?! – ответил я, чтобы вывести Эдика Сумасшедшего из-под прицельного огня танкиста.
- Может, чьи-то родители?
- Может быть, чьи-то, но не наши, - скороговоркой понес я. - Наши с Урала сюда приехали уже после ухода немцев. Нас породили и приехали в эшелонах. С заводом №85 ГВФ.
- В сорок пятом?
- В декабре.
- Твои предки родом отсюда?
- Кто отсюда – того тут убили.
- А кто не отсюда?
- Те из Одессы.
- Гарно поешь, хлопец! Я тоже с «неньки Украины».
- Вы с «неньки», а папа-мама с «Одессы-мамы».
- А этот придурок?
- Он не придурок! – осмелел я.- Он - Эдик Сумасшедший из Старой Риги.
- Уточним, уточним, - бормотнул офицер под нос, довольный, что нашел на чужбине земляков. И таки отдал мне, дабы разрядить обстановку, честь по-военному, всей пятерней, прижав большой палец к указательному. И сказал, правда, с хитрой улыбочкой: - Можете быть свободны! Пока что…
И мы с Эдиком оказались свободны, как те птицы, которые не знают, куда лететь. Домой – неохота. К бабушке Иде Вербовской на примерку штанов – рановато. Под прицел кинокамеры – боязно. Вдруг на съемочной площадке нас вновь признают не за «своих» и упекут на Колыму по пятьдесят восьмой статье - без права переписки. Однако плох тот артист, который не мечтает увидеть себя на экране. Где наше не пропадало? И мы решились на творческий подвиг. Я воткнул папиросу в рот, а руки в карманы, чтобы выглядеть наподобие Гавроша. А Эдик снял немецкий мундир, сунул его под мышку, будто сверток со слесарным инструментом, растрепал шевелюру и стал походить на подмастерье ремесленника. В таком виде, в застиранной рубашке и растоптанных ботинках, в нем уже было невозможно признать фашиста, и он мог со спокойной совестью изображать невоздержанное ликование от свидания с советскими «танками-освободителями».
Фильм к «Новому берегу» снимался семнадцать месяцев и вышел на экраны в 1955 году. Из всех участников той памятной массовки круче всех повезло Генке из третьего класса «нашей» 67-й семилетней школы. Он влез на фонарный столб и оттуда «ликовал крупным планом», приветствуя входящие на Домскую площадь советские войска. Мы все, включая меня и Эдика Сумасшедшего, не удостоились «крупного плана». Но по молодости лет получили огромное удовольствие и от «мелкого», когда, ликуя уже не притворно, различили себя на экране во время просмотра фильма.
- Это я!
- А это я! – кричал рядом со мной, с первого ряда, Эдик Сумасшедший.
Но на нас не шикали. Не ругали нас. Почему? Да по той элементарной причине, что и все остальные зрители, пришедшие в кинотеатр «Айна» на премьеру фильма «К новому берегу», занимались тем же самым – кричали, ликуя без всякого принуждения:
- Это я!
- Это Костик!
- А это Чиля!
- Тот самый?
- Да, тот самый, с улицы Яню, что сообща c Гогой загремел в Воркуту.
- Это какой Гога? С Аудею, 10?
- Да, сын тети Фани. Гога Янкелевич.
- Тогда слушай сюда, - сзади меня, на втором ряду, перешли на шепот: - Судили всех хором, но посадили только Гогу. Судили за политику, а срок дали за хулиганку. Вот Гога и загремел - «катать уголек». В Воркуту. А Чиле впаяли «условно».









http://www.vmzhurnal.com/about.htm
2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения