АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

19.04.2011
Ефим Гаммер

Два рассказа "Присказка", "Затмение"

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Опубликовано в журнале "Приокские зори",
№ 1 - 2011, Россия

Ефим Гаммер
©Yefim Gammer, 2011


Два рассказа


Присказка

Рубль – это много. Две порции мороженого на палочке, да еще десять копеек сдачи. А при умелой игре в «чику», с везеньем за пазухой, можно блесткую эту копеечную монетку обернуть в новый рубль. А рубль… Что там говорить. Рубль и без адвокатов сам за себя ответ держит. Потому-то он на дороге и не валяется. Но под дудочку доброхотства вытанцовывает прямиком в карман.
О, как ловко импровизировали мы на этой таинственной дудочке! И не где-нибудь в закутке, а на самом завидном месте – на пустыре, прилаженном к нагретому, облизанному солнцем боку Главного Универмага с неприметными для стороннего глаза окошечками. Это были окошечки не простые, волшебные. Попросту их никогда не раскрывали, а обязательно со значением: чтобы масло «выбросить», муку или сахар. «Выбросить» все это добро внутри универмага никак нельзя было. Из-за очереди. Не вмещалась очередь в универмаг. Другое дело сбоку. Очередь в три обхвата облапит домину поперек туловища, подрагивает своим нервным, по-змеиному гибким хвостом и, пульсируя, сжимается, вдавливает выпирающие из стен камни обратно в стену, чтобы износу не было.
Мы за камни всегда были спокойны. Камни выдержат. А за людей иногда и побаивались.
И не то, чтобы побаивались из-за жалости к ним. Б-же упаси! – какая может быть жалость, если денег даже на «чику» нет. Боялись совсем по другой причине. Люди – не камни. Люди происходят из другого материала. Повороти их спиной к стене, так у них нервы тут же справляют гулянку. Куда им до каменного спокойствия, когда очередь к цели своей – раскрытому окошечку – подбирается, а в одни руки дают только кило того-этого, не больше. Вот если бы рук было не две, а четыре, шесть или восемь, тогда и кило того-этого увеличится до двух или трех. Простая арифметика, но без сметки с нею не совладать. Руки сами собой не вырастут. Их покупать надо. За наличные. По твердой таксе – пару рук за рубль.
У нас есть руки, но нет лишнего рубля. У очереди есть рубли, но нет лишних рук. И мы поэтому знаем, что рубли перекочуют из очереди в наши руки, а наши руки выгребут из окошечка кило того-этого для очереди.
Мы знаем это и не спешим. Мы играем в «чику», ставим копейки на кон, лупим биткой в медное их лицо, чтобы, отворотив лицо от ударов, переметнулись они на оборотную сторону. Копейкам наказание – нам выигрыш.
Играем мы в «чику». Азарт – под парами, а глазом косим на очередь - кто там первый на очередь к нам. И вот выдавливается старушенция, платочек в горошек, нос картошкой, платье до земли. Эта, ясное дело, начнет с гривенника и будет торговаться, как на базаре.
- Мальчики, - подкатывается к нам старушенция. - Подмогните.
- А чего тебе, бабка?
- Мне в очередь надо поставить вас, как своих внучат. Это мне зачтется при выдаче того-этого.
- Какая твоя цена, бабка?
- А какая цена? Не сочтите за труд, окажите услугу.
- Задаром – обращайся к боярам.
Жмется бабка. Деревенская она, не привыкла деньги транжирить.
- Я заплачу, – насилует себя старушенция.
- Сколько даешь?
- Рубь даю на круг, каждому много получится.
- Ха-ха, ищи кого подешевле.
И один из нас, самый сноровистый, присаживается на корточки и биткой по куче монет.
- Гляди, старая, – говорит нравоучительно. - Разом отоварился на двадцать копеек. В пять минут я тут рубль заколачиваю, а ты рубль на круг. Не пойдет у нас торговля.
Посрамлена старушенция, раздавлена. Куда ей с грошовым интересом против наших ставок. И топает потихонечку от нас назад, к очереди, и надежду свою худосочную вынашивает, как младенца. Ждет, что опомнимся мы, побежим за ней вслед, не дождется.
А от очереди к нам уже другая бабенция прется. При очках и шляпке, с капроном и лодочками. Эта не из деревенской будет сквалыги, из городской интеллигенции. Ее надо брать в оборот по-культурному, но с размахом. И вылавливаются из карманов браслетки и кольца, что родом с развалки. И оплетаются передние зубы золотой фольгой. И дымят самые дорогие папиросы в наших, червонного золота зубах. Не подступись без серьезных намерений!
И бабенция, еще до своего первого слова, осознает все наше величие. И сговаривается с нами уважительно, как на базаре интеллигент с интеллигентом.
- Сколько запросите, мальчики?
Догадывается, что вступлений не требуется. И без вступлений понятно, зачем она к нам пожаловала.
-По рублю на брата, меньше не берем.
- Хорошо, - соглашается бабенция. – Пойдемте в очередь.
- В очередь пойдем, когда очередь будет у окошка, - разъясняем ей ситуацию.
- Что вы, мальчики. Нельзя так! Продавщица мигом уличит нас в обмане.
- Не уличит. Мы ей деньги за это платим.
- А очередь?
- Очередь и не пикнет. Не в ее интересах против своих кормильцев встревать.
- Как же это?
- А так, что не только тебя мы обслуживаем.
-Пусть будет по-вашему. Только очередь мою не пропустите.
- Иди, иди, тетка. Очередь твою не пропустим. Не волнуйся. У нас глаз положен на твою очередь.
И пошла себе бабенция с тихой радостью в груди от свидания с интеллигентными ребятишками. Пошла себе в легких лодочках. Куда до таких лодочек разбитым мужским ботинкам, что как гири сидели на ногах деревенской старушки, мешали стремительно добежать до очереди. Как поравнялись с ней лодочки, старушенция повернулась вновь к нам, боясь, как бы из-за долгих раздумий не оказаться в проигрыше.
- Мальчики, три рубля на круг.
Повысила цену за наши услуги, а сама мелко губами дрожит: как бы не прогадать. Прогадала, старушенция, прогадала. Прет к нам уже бугай, из тех, кому мешок того-этого нужен. Этот на старушенцию ноль внимания, фунт презрения. И мы тоже. Да что мы, если сами деньги особый взгляд имеют. Всмотритесь, какой взгляд у Ленина на сторублевке. И сравните этот его взгляд с тем, что на четверть менее гордый на двадцатипятке. То-то и оно! Если сами деньги по-разному смотрят, то как должны люди смотреть на деньги? С разбором. Так и мы, мы ведь тоже люди, даром что пацаны – без разбора не можем, иначе в трубу вылетим из детства. Кто же тогда за нас доживет до старости?
Подваливает, значит, к нам бугай. И говорит:
- Закупаю всю вашу камарилью.
- Почем платишь?
- Об уплате разговора нет. Каждому по два рубля в зубы и айда со мной.
- Прибавь по рублю. И мы берем на себя доставку товара по назначению.
- Идет, - кивает бугай.
Старушенция тут не выдерживает.
- Мальчики, поимейте совесть. Я первая на очереди была.
- Отвались, старушка, - лыбится бугай. – Мальчики быка уже завалить женилкою могут. А ты им - «мальчики».
- Мальчики, - травит свое старушенция. – Я по рублю.
- Во Чапай! – радуется жизни бугай. - Порублю! Да что, они, Деникины дети, чтоб им «порублю». Ты им полста отвали, чтобы не на семечки, на бутылку хватило. С закусом.
- Мальчики, - опять за свое старушенция, и слезы у нее с глаз на землистое лицо выворачивают, как бусинки с нашей развалки.
- Ладно, бабка. Рубль не цена. Но что с тебя взять, кроме смерти. Иди в очередь, будешь у нас на заметке.
Вот и все!
Были мы мужички-топотуны.
Шли по жизни, твердо ставя ногу.


Затмение

Я рос на Аудею, 10. В старой Риге, рядом с развалкой. Развалкой мы называли бывший ювелирный магазин, разбомбленный во время войны. Чья бомба – немецкая или русская – упала на этот магазин, мы не знали. Впрочем, над этим никто не ломал голову. Потому что бомба соорудила нам площадку для игр. Да что там, для игр! Для нашего детства! А без детства и вся остальная жизнь лишается первородного смысла.
Развалка стояла на пустыре. Между Центральным Универмагом – мы его называли «Асопторгом» - и нашим, тогда огромным, пятиэтажным домом со скошенной, в стеклянных квадратиках крышей.
Я еще не ходил в школу, но уже ходил в Центральный Универмаг. За покупками, разумеется, если не ради желания позырить на завезенные по случаю спиннинги или модняцкие часы «Заря» в золотом корпусе.
Меня выгодно было посылать за покупками - в «очередь». Я сноровисто оборачивался туда-сюда. И сдачу приносил до копейки.
Сноровисто оборачивался из-за того, что никогда не стоял в той самой «очереди», в которую меня посылали.
В очередь я втирался незаметно, исподтишка. Сначала худеньким плечиком, а затем всем своим невесомым тельцем. Кто уследит за моими маневрами, когда я по пояс взрослому человеку? Разве что специально приставленный ко мне стукач. Но таких не находилось. И я успевал обернуться туда-сюда за какие-нибудь десять минут, умудряясь, если и пропустить, то всего одну партию в «чику».
Но однажды случилась со мной незавидная история. От того достопамятная, что был я обманут впервые, обманут жестоко, обманут до неведомого прежде желания отомстить.
Я возвращался домой почти что порожняком, без сахара и молока, только с буханкой хлеба. Хлеб был свежеиспеченный. Он пах притягательно, я бы сказал теперь – упоительно, пах, как может пахнуть хлеб лишь в те редкие мгновения, когда его не волокут со склада на склад, а везут прямиком из пекарни в магазин, чтобы… Само собой, чтобы разбойные мальчишки-землетопы, вроде меня, надышались у прилавка его дурманного аромата и, позабыв о прочих покупках, мчались домой с батоном под мышкой. Там, дома оставалось погрузить нож в пышущую здоровьем хлебную утробу, просыпать хрусткую кожицу на кухонный стол и с горбушкой в зубах танцевать на крашеных половицах танец любви ко всему миру и наслаждения от земных плодов.
Но не пришлось мне в тот раз плясать от пахучей радости.
На полпути к дому, на пустыре, притертом к развалке, обнаружил я постороннюю личность – старше по возрасту мальчишку лет двенадцати, родом не из нашего двора, где все были в тот момент семилетними, образца 1945 года.
Босой, но в тельнике и клешах, он походил на восклицательный знак, перевернутый узкой своей частью вниз. Было на чем держаться впечатляющей головке-точке, махонькой, стриженной под нулевку, с помятым в драке носом-картошкой. Он стоял там, где не имел права стоять – на нашей территории, подле моего дома на Аудею, 10. И – странное дело! – коптил спичками стеклышко, повертывая его и так и сяк.
Зачем он коптил стеклышко, я приблизительно догадывался. Но вот почему он коптил стеклышко на нашей территории, принадлежащей мне и моим друзьям, образца 1945 года, этого я не понимал. Солнечное затмение, обещанное по радио, он мог увидеть и в другом месте, где-нибудь подальше, хоть у черта на куличках. Но «где-нибудь» и «подальше» его явно не устраивало. Все просто. Но куда как непросто прогнать его, если его плечо выше моей макушки. Однако, куда деваться? Выхода нет. Надо его прогонять! Иначе он и подобные ему охламоны поймут – территория не охраняется, и повадятся шастать сюда, грабить нашу развалку, хранительницу скрытых от чужого глаза сокровищ – янтарных бус, крошечного бисера, всякого рода колечек, и прочих мелких вещиц, пригодных для рогатки и торга с тетками-мороженицами и билетершами кинокасс. Все это добро мы выгребали из недр развалки, расчищая щепочкой землю в самых ее потайных прибежищах.
Душу мою промывало сквозняком. В пятки капало масло. Но я все же понес ноги к чужому мальчишке.
- Кто ты такой, что стоишь здесь, когда надо пройти мимо? – сказал я заготовленными заранее словами.
- Кто я такой? – переспросил он, снизойдя до меня взглядом с кислинкой. И усмехнулся:
- Это на моей морде написано.
И впрямь, на морде было написано все, в особенности на помятом кулаком носу.
- А почему стою здесь? – продолжал наглый захватчик нашей территории. – Это не твоего ума дело. Но все же скажу, по секрету.
Он повертел перед собой закопченное стеклышко, сдунул с него какие-то невидимые пылинки.
- Я, - он ткнул себя зачернелым пальцем, - всю жизнь коптил солнце. Теперь копчу стеклышко. Зачем? А затем, избушка на курьих ножках, чтобы через это закопченное стеклышко посмотреть на то, как закоптил солнце.
- Дурью ты маешься! – вразумительно сказал я.
- Дурью маешься ты! - вспыхнул он и погас. – Нет, чтобы попросить у меня стеклышко, пристаешь как приблудный пес. Лаешь, но не кусаешься.
- Укуси такого!
- И не пробуй! А то стеклышка ни в жизнь тебе не видать!
- На что мне твое стеклышко?
- Чтобы смотреть на солнце.
- На солнце можно смотреть только через два часа, когда будет затмение, - повторил я, что слышал по радио.
- А иначе нельзя? – скрипуче засмеялся мальчишка, гася в пальцах спичку.
- Иначе – ослепнешь!
- Ну и дурья у тебя голова, одуванчик природы. На солнце надо смотреть при солнце, а не при затмении.
- Чтобы ослепнуть?
- Слепнут только дураки и сучьи выродки.
- А ты – что? Не из них будешь случаем?
- Я буду из тех, кто не ждет затмения солнца. А сам своими руками наводит на солнце затмение.
- Ну, даешь!
- Погляди, - он протянул мне чумазое стеклышко.
Я взял стеклышко, зажмурил левый глаз и уставился на солнце. Но ничего приятного не приметил. За стеклышком таилась густая темень, и ничего более.
- Глупое твое стеклышко, - сказал я мальчишке. – Ничего в нем не видать.
- Не стеклышко глупое, а ты.
- Почему?
- Потому что – потому! Когда держишься одной рукой за хлеб, а второй за стеклышко, никакого волшебства не будет. За такое стеклышко надо держаться двумя руками, чтобы при полном солнце увидеть затмение.
- Ну да?
- Вот тебе и «да»! Проверь и поймешь – правду говорю
- А хлеб куда девать?
- Дай, подержу, чтобы не украли.
- Ага, доверься такому…
- Как знаешь, одуванчик природы. Дурак на то и дурак, что всю жизнь дурак, даже, если на солнце глядит и не слепнет.
- Сам дурак! – вернул я горькую пилюлю обидчику. И чтобы не воспринимать себя дураком, отдал ему «подержать» буханку хлеба. А сам воткнулся в стеклышко: слишком велик был соблазн увидеть сегодня затмение дважды – в срок, предписанный законом, и раньше, по собственному желанию. Пацан оказался прав – стеклышко подарило мне всамделишнее затмение. Действительно, чудо! Какое-то стеклышко-черныш, и на тебе, солнце, на которое и глаз не поднимешь среди бела дня, лежит себе послушно, как вода в проруби, подергивается ледком по краям, копошится в мелкой рыбешке брызг. Да полно! Солнце ли оно настоящее? Или это кусок расплавляемого на огне свинца, годного лишь для битки, для игры в «чику»? И я отвел стеклышко чуть-чуть в сторону, чтобы проверить сомнения. Отвел всего на секунду. И ослеп самым натуральным образом. Мстительным, понял я, было солнце. Мстило мне за неверие.
Незряче я повернулся к мальчишке с помятым носом.
- Что это было? Почему так? Ни солнца, ни света.
Он, будто воды в рот набрал. Молчит.
- Эй, тельняшка! Скажи... Что молчишь?
Молчит. Единственный мой толкователь солнечных затмений, и тот молчит. Будто и на него затмение нашло.
Мое же «затмение» потекло копотью, вылилось в радужную арку, затем рассеялось. И что же? Ни мальчишки. Ни хлеба. То ли он смотал удочки, то ли солнце его поглотило за насмешки да пустые разговоры. Но если солнце, то почему вместе с хлебом моим? Почему вместе с моей румяной корочкой? Той самой, что задаст мне азарта на дикий танец любви ко всему миру. Нет горбушки моей. Значит, и не быть танцу.
Кто меня обманул? Мальчишка или солнце?
Я не мог в тот день отомстить мальчишке. Где его искать? В тот день я мог отомстить только солнцу. И я отомстил ему.
В час полного затмения, когда вся Рига 1952 года жила праздником полдневной тьмы и радовалась впервые увиденным пятнам на недоступном человеческому взору солнце, я даже не вышел во двор. Я лежал на кровати, укрывшись с головой одеялом. И был доволен, что мщу солнцу…


2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения