АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

04.06.2007
Ефим Гаммер

ПРИКЛЮЧЕНИЯ РОНИ ГЛИНЧЕЛА

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru




ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

Ефим Гаммер
© Yefim Gammer, 2005


ПРИКЛЮЧЕНИЯ РОНИ ГЛИНЧЕЛА
волшебная повесть для детей и взрослых


Краткое содержание
Всем известно, что некогда в Праге был создан Голем, человек из глины, защитник слабых и угнетенных. Но мало кто знает, что хитрый граф Усмирино, начальник полиции королевства Тирания, похитил у первого на Земле робота немного живородной глины, чтобы сделать подобие Голема и иметь под рукой надежного подчиненного. Однако скульптор Колотий, которому поручили вылепить Глиняного человека из ворованной глины, отдал ему часть своей души. И Глинчел вышел у мастера совсем не злым и кровожадным, а добрым, жизнерадостным и от природы очень талантливым – прирожденным певцом и поэтом. Взрослел он, разумеется, не по дням, а по часам. И уже в первые дни после рождения, пройдя через множество невероятных приключений, помог местному Робин Гуду, лесному Чуваку-Разбойнику, освободить Тиранию от жестоких правителей – короля Дубосека Первого, графа Усмирино и герцога Отморозца. Заодно Рони Глинчел влюбился в красивую дочку лесного Разбойника цветочницу Ангелину.


1. ЖИВОРОДНАЯ ГЛИНА
Далеко ли - близко, но в одной златоглавой стране жил-поживал великий маг и чародей, знаток древней еврейской науки Каббалы, рабби Иегуда Лев бен Бецалель, по прозванью Махарал из Праги. В молитвенном доме, построенном из камней, взятых на развалинах Иерусалимского Храма, он создал Голема - живого человека из мертвой глины.
Первый в мире робот был превосходным охранником и защитником. Он никому не давал спуска. Оберегал слабых, наказывал наглых притеснителей и разбойников. Слава о нем прошла по всей Земле великой. И каждый правитель любого, даже захудалого царства-государства, хотел иметь подле себя такого Голема, непобедимого драчуна-телохранителя, чтобы править железной рукой полиции, а наказывать глиняной - тяжелой рукой безмозглого великана.
Но как добыть живородную глину?
Ни за какие деньги, ни за какие сладкие обещания Махарал из Праги не поделится божественным секретом. Остается одно: раздобыть хотя бы малость секрета - кусочек волшебной глины.
О, какие невзгоды претерпел пражский Голем! На него бросались с мечом и копьем, чтобы оторвать глиняные руки и ноги. На него ставили силки и ловчие сети, чтобы затем открутить глиняную голову. Но из всех передряг он выходил победителем и лишь посмеивался над своими злокозненными врагами. Правда, посмеиваясь над врагами, силач не учел простой вещи: все-таки, как ни крути, он богатырь безмозглый. И этим коварные преследователи непременно воспользуются: если его нельзя взять силой, то попробуют взять его хитростью.
А кто в Праге считался самым хитрым человеком?
Самым хитрым человеком в средневековой Праге считался...
Ну? Угадайте! Не получается? Тогда подскажу...
Самым хитрым человеком считался граф Усмирино из королевства Тирания, личный засланец всевластного Дубосека Первого. Он приехал в Прагу сразу, как прослышал о Големе, чтобы тайным образом завладеть чудодейственным материалом. Из которого без особых затей можно вылепить живых и покладистых подчиненных-простофиль, не склонных к бунту. А управлять ими - сплошное удовольствие.
Мозгов у графа Усмирино было немного, но все же больше, чем у Голема. Вот он и ходил, как турист, вокруг местной достопримечательности и выпрашивал сувениры на память. А какие сувениры у Голема? Глина, она и есть глина, даже пуговицы на камзоле не пришиты, да и камзола в наличии нет.
Однако хитрому графу Усмирино пуговицы были не нужны. Ему нужна была только глина. Вот он и отщипывал глину, делая вид, что охотится за сувенирами.
Раз - щипнет Голема за попку, скажет с улыбкой: “На память!”
Два - щипнет Голема за попку, скажет с улыбкой: “Спасибо!”
Вежливый гад!
Не прошло и недели, как нащипал этот хитроман целый ком живородной глины. Из нее, понятно и курице, нечто человекообразное вполне можно вылепить. Имей только талант да желание.
У графа Усмирино не было ни того, ни другого. Но у него была власть и сила. А власть и сила горазды управлять чужими талантами и желаниями. Но для этого нужно - что?
Правильно, найти такую страну, где власть и сила принадлежат тебе, а не какому-нибудь постороннему дядюшке.
Графу Усмирино такой страны искать и не понадобилось. Такая страна у него есть, причем, как говорится, прямо в кармане...
Почему - “прямо в кармане”?
Потому что он в своей стране... Кто?
Угадаете, получите бесплатную туристическую путевку в эту страну.
Не хотите? И правильно делаете. Ибо в его стране - под названьем Тирания - царит произвол, а граф Усмирино в ней начальник государственной полиции.
Вот он, так и не сманив к себе в гости Махарала из Праги, либо какого-иного, менее именитого чародея и скульптора, способного вылепить второго Голема, отправился с ворованной глиной в свою Тиранию. Он знал, что там в изобилии представлены чужие таланты и чужие желания. Привлекай на службу любой талант, подскажи ему достойное желание, и шедевр изобразительного искусства будет у тебя в кармане, так же, как и вся страна.

2. РОЖДЕНИЕ РОНИ ГЛИНЧЕЛА
Денежная шкатулка скульптора Колотия опустела до невозможности - ни одной монеты, ни полмонеты, ни четвертушки. Даже грошика для продавца кислой капусты, и того не сыскать. От постоянного недоедания старик похудел, осунулся. Под глазами появились черные круги, а острая, клинышком, бородка стала совершенно седой.
Чтобы не умереть с голоду, скульптор Колотий мастерил детские игрушки и обменивал их, когда это удавалась, на продукты у окрестных крестьян, гостей городской ярмарки. Но это позволяло только едва сводить концы с концами, а хотелось жить по-другому, интереснее и веселее, пить и есть вдоволь, не прося денег взаймы, и создавать шедевры изобразительного искусства, глядя из окна на шедевры природы...
Однажды, когда скульптор Колотий совсем было отчаялся, вдруг...
Что - “вдруг”
Правильно! В дверь его домика громко постучали.
Он осторожно посмотрел в потайную щелку: кто там?
Ноги со страха затряслись: полиция во главе с главным душегубом страны графом Усмирино.
- Здесь проживают чужие таланты? - послышалось из-за двери.
- Таланты проживают здесь, - промямлил скульптор Колотий, опасаясь нежданного ареста. - Но я тут в полном одиночестве. Без поклонников. А таланты без поклонников - ничего не значат.
- Ваши поклонники за дверью!
Еще пуще прежнего испугался мастер.
- Я никого не выгонял!
- Спасибо на добром слове, - сказал вежливый гад Усмирино, входя в мастерскую скульптора Колотия, уставленную всевозможными статуэтками из дерева и камня.
Главный душегуб был при полном параде: в бархатном камзоле, усыпанном орденами и жемчугом, в кожаных ботфортах с золотыми шпорами, в шляпе с пером попугая Ару на тулье и при острой шпаге на муаровой ленте.
- Скульптор Колотий! - величаво молвил граф Усмирино. - Как я прослышал, у тебя не было заказов почти целый год.
- Ровно девять месяцев, день в день, ночь в ночь. Но я не умер с голоду! - неожиданно для себя самого похвастался кудесник резца, молотка и стамески.
- Хорошая женщина за этот срок способна совершить большее. Родить шедевр природы.
- Но я не женщина! - смутился скульптор Колотий и потрепал бородку, как бы подтверждая верность невольного замечания.
- Зато ты скульптор. А у скульптора, как и у женщины, есть одно неотъемное право.
- Неотъемное? - заинтересовался мастер.
- Неотъемное!
- Какое же, позвольте спросить, господин пр-р-р-авитель нашей непобедимой Тирании?
- Право - рожать. Женщина имеет право рожать шедевры природы. А скульптор имеет право рожать шедевры искусства.
- А если не получается?
- Как так - “не получается”? У женщин получается. А почему у скульптора не должно получаться? Чем скульптор хуже женщины?
- Скульптор не хуже женщины. Он просто другой.
- Вот и ловлю тебя, маэстро, на слове! - довольно захохотал граф Усмирино.
Скульптор Колотий протянул графу руки, чтобы надели наручники. Если уж поймали, да еще на слове, пора и в тюрьму.
Но смешливый гад-хитроман и на сей раз выкрутился:
- Не протягивай руки, а то протянешь ноги. И не сможешь родить шедевр искусства, который превратится в шедевр природы. Не понимаешь?
- Не понимаю.
- Стражники! - позвал граф Усмирино полицейских.
Хотя скульптор Колотий и не собирался протягивать ноги, они будто сами собой вытянулись, стали тонкими, подобно птичьим, и мелко-мелко задрожали под тяжестью тела.
Полицейские внесли в мастерскую чемоданчик, наполовину заполненный глиной, нащипанной с попки, бедер и пяток пражского Голема.
- Вот тебе живородный материал, - сказал граф Усмирино. - Без всякой волшебной палочки он готов превратить твой шедевр искусства в шедевр природы. Теперь понял?
Скульптор Колотий и теперь ничего не понял. Может быть, по той причине, что привык считать начальника государственной полиции Усмирино круглым дураком. А может быть и по другой, не менее уважительной причине. Страх настолько отвлек его мысли в сторону от всякого осознания действительости, что он мечтал лишь об одном: скорей бы граф Усмирино убрался восвояси. Вместе со всеми своими предложениями.
Но граф Усмирино никуда убираться и не собирался. А, наоборот, только собирался приступить к своим предложениям.
- Маэстро! - сказал он. - Таланта тебе не надо занимать. Не то, что мрамор или глину. Я окажу тебе великую честь. Из материала заказчика ты вылепишь мой образ и подобие. А потом по глиняному образу и подобию вырубишь в чистом, как сахар, мраморе мой прообраз и преподобие. И учти хорошенько, эта мраморная статуя будет украшать площадь Независимости нашего королевства Тирания, которым управляет великий Дубосек Первый.
Просьба столь высокопоставленного лица равна приказу. Поэтому скульптор Колотий не осмелился перечить графу Усмирино.
- Пройдемте к окну, - обратился он к главному душегубу страны. - Я должен запечатлеть ваш образ и подобие при свете дня. В виде наброска. Не откажите мне в любезности, попозируйте хотя бы часок.
- Что? Позировать? У меня на этот часок, маэстро, намечены совсем иные мероприятия, секретного свойства. Ты должен знать, в лесу опять объявился Чувак-разбойник, Робин Гуд местного значения. Он грабит наших верных подданых. Раздает их награбленное... простите, оговорился... Раздает их, честным трудом нажитое добро, всяким-разным больным и убогим бездельникам. Называет нашего несравненного Дубосека Первого самым бесчеловечным человеком. Так что, маэстро, мне некогда позировать даже для собственного образа и подобия. Надо срочно поймать Чувака-разбойника, отрубить ему безумный язык, загребущие руки и много думающую о себе-хорошем голову.
- А как же мне вас ваять, граф Усмирино, если вам так некогда?
- Ваяй по памяти!
- А если выйдет непохоже?
- Отрубим голову! Забыл? Искусство требует жертв.
- Но я не согласен быть жертвой искусства.
- Тогда ваяй похоже. Будешь не жертвой. Будешь Величайшим Маэстро Всех Времен и Народов! Мы умеем благодарить.
Граф Усмирино небрежно отдал двумя пальцами честь скульптору и поспешил со свитой к двери. По своим неотложным делам - ловить, пытать и казнить.
Ком мягкой глины лежал на гончарном круге. Скульптор Колотий, сутулясь, сидел напротив, и горестно думал об этой несправедливой жизни.
Раз в году получил заказ, да и то такой, от которого душу воротит. Впрочем, произведение искусства, как хорошо известно ценителям прекрасного, не подчиняется прихотям заказчика.
И пусть мастеру повелели создать скульптурный портрет графа Усмирино, он не пойдет на поводу у полицейского начальника. Он вдохнет в свое глиняное детище столько жизни и силы, что для умеющих видеть тайные знаки оно преобразится в отважного и свободолюбивого Чувака-разбойника, любимца народа Тирании.
Скульптор Колотий принялся за работу. Когда его посещало вдохновение, он не замечал быстротекущее время, а видел только, как бесформенная масса медленно вертится на гончарном круге, обретая мало-помалу человеческую фигуру, лицо, рот, уши, нос.
- Назову-ка я тебя Глинчелом.
- А что это в пе-ре-во-де на нор-маль-ный язык? - выговорил по складам незнакомый голос.
- Глиняный человек! - машинально ответил скульптор и стал осматриваться по сторонам.
В мастерской никого из посторонних не было. “Кто же со мной разговаривает? - подумал художник. - Неужто агенты графа Усмирино?”
Нет, не агенты графа Усмирино разговаривали с мастером, а... “Этого быть не может!” - вторично, но уже с восклицательным знаком в конце мысли, подумал скульптор Колотий. С ним, правда еще по складам, но все же совершенно явно, разговаривал Глинчел.
И говорил он вот что:
- Мас-тер, не от-вле-кай-ся!
- Я любуюсь, а не отвлекаюсь. Такого еще со мной не было, чтобы глиняная игрушка ожила под моими руками. Как это у тебя получилось?
- Не знаю. Спро-си, что по-лег-че. Взял и ожил.
- И я не знаю.
- Мно-го бу-дешь знать, мас-тер, ско-ро соста-ришься.
- Я и так старый.
- Тогда пото-ро-пись, и дай мне поско-рей имя для пас-пор-та. А то ум-решь нев-зна-чай, и что я буду делать, бес-пас-порт-ный?
- Глинчел - разве не имя?
- Глинчел - это фамилия. А я хочу еще имя. И какое? Удобное для рифмы. Я будущий поэт. Не заметил, мастер?
- Честно сказать, не заметил. И более того, не представляю, какое имя для рифмы удобное, - растерялся скульптор Колотий, который прежде не сочинял стихов.
- Какое? А вот такое! Рони!
- Чем же оно удобное?
- А тем, что срифмовать его можно с чем угодно.
- Попробуй, Глинчел. Удиви старика.
- А тут и удив-лять-ся не-чему, мастер Колотий. Послу-шай. Ро-ни на по-ни. Ро-ни в ва-го-не. Ро-ни в по-го-не. Ро-ни, Ро-ни, Ро-ни...
- Восседает на троне, - подхватил скульптор Колотий.
Сзади послышалось:
- Браво! Браво! Мы уже заговариваемся?
Скульптор Колотий обернулся. Перед ним стоял закадычный друг - музыкант До-Ля, лучший в стране изготовитель струнных инструментов, с новенькой миниатюрной гитарой, тихо позванивающей струнами за спиной.
- Как ты сюда попал? - спросил скульптор Колотий. - Везде агенты графа Усмирино.
- Как попал? Через дверь, однако. Не заперто, дорогой ты мой, будто и воры у нас уже повывелись!
- Странно. И тебя не задержали?
- Агентам графа Усмирино не до меня. Я поставил за углом механическую шарманку. И пустил на полную раскрутку запрещенные песни. Они и рванули туда - арестовывать - ха-ха!- звуки музыки.
- Ну и хитрец ты! - восхитился скульптор Колотий. - Порадовал друга. Но и я тебя порадую. Гляди! Чудо моих собственных рук! Рони Глинчел! Живой человек из мертвой глины.
- И го-во-рит - не по-мал-ки-ва-ет! - Рони Глинчел, польщенный вниманием, приветствовал гостя в низком поклоне, касаясь глиняной шляпой поверхности гончарного круга.
- Не помалкивает! - восхитился музыкант До-Ля.
- Да, он способный молодой человек, даром что из глины, - согласился скульптор Колотий.
- В таком случае, наверное, и музыкальный?
Скульптор Колотий пожал плечами.
Вместо него ответил Рони Глинчел, уже почти без запинки, и к тому же стихами:

- Я Музы-Кальный! Я Гени-Кальный!
Дайте ги-та-ру мне в ру-ки.
И на гон-чар-ном круге
Концерт вам устрою отвальный.

- Бис-бис! - похлопал в ладоши музыкант До-Ля, и добавил: - Настоящий хвастун! И в кого ты такой уродился?
- Не в меня, - потупился скульптор Колотий, который тоже любил иногда прихвастнуть, но все же не величал себя Гени-Кальным даже на старости лет, потому что величать себя так неграмотно. - А хвастовство его от несовершенства характера. Не успел я работу над ним закончить, как он ожил, недоработанный до совершенства.
- Недо-работан-ный, недо-делан-ный, но живой и счастливый, - перебил мастера Рони Глинчел. - Про совершенство мы будем читать в книжках, а сейчас...

Дайте гитару мне в руки,
И на гончарном круге
Спою я вам о подруге
И дикой любовной муке.

Скульптор Колотий почесал в затылке.
- Только родился, и нате вам, пожалуйста, любовные муки.
- Вундеркинд, - улыбнулся музыкант До-Ля.
- Не одолжишь ли вундеркинду гитару? А то он нас доконает своим пением.
- Отчего же, друг мой Колотий. Как мне представляется из опыта жизни, даже самое гениальное пение без сопровождения инструмента...
- Вот-вот, уши приходится затыкать
- Спасайте ваши уши! - возликовал Рони Глинчел, протягивая руки к гитаре дядюшки До-Ля, новенькой, махонькой, сделанной на продажу по заказу лилипутов из заезжего цирка.
“Какая продажа?” - подумал старый музыкант, видя непритворную радость на лице Рони Глинчела, несомненного виртуоза бардовской песни, способного, не задумываясь, сочинять стихотворные тексты и тут же исполнять их на собственный мотив.
- Держи! - сказал он мальчугану. - Подарок ко дню рождения.
И вручил инструмент.
Именинник провел пальцами по струнам, подвел колки, настраивая гитару под свой голос. Потом взял аккорд, один, второй. И запел... (Что удивительно, не просто в склад и в лад, а сразу запел нечто антиправительственное, будто заранее, еще не родясь на белый свет, уже проникся крамольными мыслями).

Небо, небо, небо - раз.
Небо, небо, небо - два.
Где появится указ,
Там слетает голова.

Усмирино, Усмирино,
Хитроумная лиса.
В лес не лезь. В лесу трясина.
Нет разбойников в лесах.

Ведь разбойники, вестимо,
Проживают во дворцах.
Это ты, король - Дубина!
И вельможи... Ца -ца -ца!

- Стой! Стой! Хватит петь! - испугался скульптор Колотий.
- Я не охрипну!
Рони Глинчелу показалось: мастер обеспокоен тем, что он от перенапряжения сорвет свой изумительный голос. Такое случается нередко с юными дарованиями в переходном возрасте. Но не это встревожило скульптора. Встревожило его... Что? Не догадались? Тогда подскажу. Глиняные пальцы чудо-вундеркинда стерлись о струны. Вот что встревожило мастера. Вот что он должен был исправить немедленно, чтобы несовершенная его работа стала совершенной.
- Ой! Ой! - причитал скульптор Колотий, прилаживая Рони Глинчелу новые пальцы. - Очень мягкий ты еще, ребятенок, не подсох, бедный ты мой! Да и закалить тебя на огне не мешало бы. Но время... время...
Время и впрямь бежало, причем, очень быстро.

3. АРЕСТ
Когда время бежит, всегда кто-то куда-нибудь опаздывает. На сей раз этим “кто-то” оказался Рони Глинчел. Он опоздал спрятаться. А спрятаться ему было необходимо. Ибо пришли его арестовывать. За что? Пустой вопрос. Разумеется, за крамольные песни.
В мастерскую, звеня шпагой, вбежал усатый лейтенант Нахмурник, верный приспешник графа Усмирино.
- Кто здесь распевал нехорошие песни? - свирепо закричал офицер. - Голову отрублю.
- Вам послышалось, - попытался обмануть его дядюшка До-Ля. - У вас, должно быть, плохой музыкальный слух.
- Дурак! Зачем мне музыкальный слух, когда я нюхом чую запах запрещенных песен.
- И чем же они пахнут? - спросил скульптор Колотий.
- Виселицей для сочинителя.
- А для исполнителя?
- Исполнителю голову отрублю.
- Сначала я тебе усы вырву!
Лейтенант Нахмурник уставился на говорящую куклу с гитарой на широком ремне.
“Что за чертовщина?” - протер глаза от удивления.
- Ах ты, такой-сякой, недоделанный мастером! - закричал еще пуще Нахмурник. - Как это петь-бунтовать, словно власти никакой нет и не предвидится? Я тебе власть всласть покажу! - Но показал не власть, а кулак. - Голову отрублю, сразу власть зауважаешь, паршивец!
Глинчелу было наплевать на власть и на собственную голову, поскольку он догадывался: власть не вечна, а голову скульптор Колотий приладит новую.
Смельчак открыл рот и сказал:
- Вы умный или дурак?
- Я? Я лейтенант!
- Выходит, вы не совсем умный и не совсем дурак.
- Я совсем не дурак! - взъерепенился офицер. - И совсем не умный! Фу, да ты меня совсем запутал! Такой-сякой, недоделанный мастером!
- Пусть я, господин лейтенант, и недоделанный мастером, но зато пою. А вы, сколько вас ни доделывай, петь никогда не научитесь. Поэтому, от злобы, наверное, и делите песни на запрещенные и на не запрещенные. Что вы понимаете в музыке после этого?
- Что?
- Ничего не понимаете, а воображаете из себя, воображаете... Подумаешь, пижон - усы отрастил. Как будто я не могу. Попрошу мастера Колотия, он мне тоже усы прилепит. Буду и я сам с усам. А вы... У вас никогда не появится музыкальный слух. Потому что слух - не усы. Его отрастить нельзя. Так что - ну-ну-ну! - погрозил Глинчел новым пальчиком, прилаженным пару минут назад. - Я вам запрещаю песни запрещать! А вот слушать песни запретить не могу. Так что слушайте. Спеть вам что-нибудь на посошок, а?
- Голову отрублю, бездельник!
Но угроза не подействовала. И Рони Глинчел спел лейтенанту Нахмурнику куплеты. Тут же, сходу - “экспромтом”, как говорят поэты, когда им лень сочинять длинные стихи.

Голова моя, головка
Надо мной танцует ловко.
Я бездельник. Ты дурак,
Заимей хоть сотню шпаг!

Острота ума у шпаги
Хороша для крепкой драки.
А нет драки, острота
Исчезает без следа.

Лейтенант Нахмурник, доведенный издевательствами маленького проказника до белого каления, схватил его, повалил на пол, вывернул руки за спину.
- Наглец! Убью не помилую!
- Без суда? - сопротивлялся Рони Глинчел.
- После суда!
- Тогда не мучай меня сейчас, а веди на суд.
- Да?
- Да! - гордо ответил Глиняный человек. - Хочу быть на суде! Хочу получить последнее слово. И сказать...
- Молчи, сынок, - поспешил к нему скульптор Колотий. - Сбереги свое последнее слово для суда. А то молвишь его раньше срока, и не доживешь до судебного разбирательства.
- Ты сам молчи! - набросился на скульптора офицер полиции. - Ты тоже арестован. И друг твой музыкант До-Ля арестован. Все вы балбесы-мракобесы арестованы! И отныне находитесь под домашним арестом. Всем сидеть дома и не высовываться наружу! Не то отправлю в тюрьму, если там выявится свободное место. А ты... - Нахмурник пнул ногой Рони Глинчела. - Ты следуй за мной. Отвезу тебя во дворец. Для развлечения нашей знати, что знать тебя не знает.

4. СЛОВЕСНАЯ ДУЭЛЬ
Приторочив Рони Глинчела к луке седла, лейтенант Нахмурник несся на коне по городу Счастья - главному, или, как говорят географы и политики, столичному городу королевства Тирания. Его жеребец цокал подковами по булыжной мостовой, разметав неучтивых прохожих, и гордо ржал при виде пугающихся торговок рыбой и овощами. Но у королевского замка и ему пришлось немного испугаться. Ибо стражники с острыми алебардами потребовали пропуск на вход во дворец. Правда, минуту спустя, конь оправился от страха, он понял: пропуск требуют не у него, а у лейтенанта Нахмурника.
- Вот вам пропуск, - сказал офицер, показывая стражникам секретную бумажку с какими-то непонятными коню каракулями. - А вот вам и мой пленник.
- Игрушка? - удивились стражники.
- Для кого игрушка, а для кого пленник!
- Хорошо, пусть будет пленник, - согласились стражники. - Но в таком случае, и на пленника нам нужен пропуск.
На пленника пропуска не было. А без второго пропуска во дворец путь заказан. Что делать? И коню понятно, что делать. И Рони Глинчелу. Да и вам, дорогие мои читатели, все понятно, само собой. А вот лейтенанту Нахмурнику не очень. Тугодум был лейтенант, когда не полный дурак. Так-то!
Тут Рони Глинчел и подсказал ему:
- Назовите меня игрушкой, и нас пропустят во дворец.
- Это твое последнее слово? - спросил озадаченный лейтенант Нахмурник.
- Предпоследнее, - уклончиво ответил Рони Глинчел.
Стражники, наблюдая за их переговорами, обалдели.
- Игрушка! Игрушка! Разговорная игрушка! - залопотали наперебой. И пропустили Рони Глинчела без всякого секретного документа в королевский замок. А вместе с ним коня и лейтенанта Нахмурника.
Во дворце лейтенант Нахмурник быстро нашел кабинет начальника полиции королевства Тирания и, с разрешения секретарши, втолкнул Рони Глинчела в распахнутую дверь.
Граф Усмирино с недоумением смотрел из-за стола, заваленного доносами тайных агентов, на лейтенанта Нахмурника и его неказистого пленника.
- Что стряслось? – спросил он, почесывая за ухом гусиным пером.
Лейтенант отрапортовал:
- Срочное донесение!
- Ну! Не тяни, милок.
- Милостливый начальник! Мною поймана живая кукла, изрыгающая хулу.
- Что-что изрыгающая?
- Хулу.
- Ага, хулу... Хулу так хулу. Я думал что-то неприличное, не для печати.
- Хула - слово вполне приличное, для печати. Подцензурное слово. Я самолично проверил это слово на лояльность, по справочнику полиции.
- А если хула подцензурная, то какое мне дело до нее, лейтенант Нахмурник? Причем здесь вообще я?
- Вы здесь при деле.
- Да?
- Да!
- А подробности?
- Хулу он изрыгал на ваше имя. Это - подробности!
- О-о, какой пакостник! И в кого только он такой уродился?
- Милостливый начальник, у меня есть подозрение, что он уродился именно в вас. Ведь ЭТО не какой-нибудь Гаврош, оборвыш с улицы. Пусть и недоделанный мастером, но ЭТО - Тот Самый Кусок Глины Из Попки Голема.
- Живородной глины?
- Называйте ее так.
- У тебя другие предложения?
- Мои предложения известные. Живородная попка с мозгами!
- Ишь ты, попка с мозгами. Вот бы такую попку в наше правительство!
- Лучше меня! - предложил, не задумываясь, лейтенант Нахмурник.
- Что ж, ты тоже хорошая попка.
Лейтенант Нахмурник низко поклонился графу Усмирино.
Не то, что Рони Глинчел. Мальчуган выступил вперед и звучно провозгласил, причем, в рифму:

Он не попка. Он дурак.
У него на роже знак.
При усах иль без усов
Он король средь дураков.

- Ого! - изумился граф Усмирино. И накинулся на лейтенанта Нахмурника. - Какого черта ты мне пудришь мозги, милок? Пацан не в меня уродился, я стихи никогда не кропал, даже на переменках. Хи-хи, ха-ха!
А Рони Глинчел подхватил его смех и тут же переложил на поэтический лад:

Хи-хи, ха-ха.
Вынем дяде потроха.
И для рифмы, для стиха,
В них набьется требуха.
Хи-хи, чудеса!
Ха-ха, колбаса!
Налетай, подешевело -
Станет больше ваше тело!

Рони Глинчел думал, что граф Усмирино вспыхнет от оскорбительных стихов, затопает ногами и прикажет его казнить. Но ничуть не бывало. Наоборот, главный полицейский страны благодушно сказал ему:
- Не мое, а твое тело станет больше, пацан, когда скульптор Колотий из твоего глиняного образа и подобия изваяет в мраморе мой прообраз и преподобие. Уяснил? Или глиняные твои мозги не способны уяснить такой малости?
- Глупости! Это у вас, начальник, у вас дурные мозги! - завелся Рони Глинчел. - А у меня! У меня! Ну и ладно, что мозги из глины! Ладно! Зато душа настоящая! И не простая. А очень даже сложная. Душа художника, поэта и музыканта!
- Красивая душа, что там говорить, - граф Усмирино с высокомерием крупного полицейского чина снисходительно поаплодировал мелкому нарушителю спокойствия, с гитарой за спиной. - Мы ее покажем на выставке изобразительного искусства. Полагаю, народ не взбунтуется. А почему?
- Потому что красота спасет мир! И без всякого бунта! - не замедлил с ответом Рони Глинчел. Он быстро раскусил хитрости графа Усмирио. Понял: начинается вечер коварных загадок, и теперь от верных ответов зависит жизнь, и не только его, но, должно быть, и скульптора Колотия, и музыкального мастера До-Ля.
- А если еще подумать? - граф Усмирино “сделал” внимательные глаза и, подобно следователю на допросе, показал, что очень заинтересован получить самый правильный на свете ответ.
И получил, ибо Рони Глинчелу захотелось обдурить хитромана номер один королевства Тирания.
- Народ решит, что перед ним забавная игрушка, - стал он дурить полицейского начальника номер один. - И хоть у меня красивая душа, но все равно, глиняные мозги. А с глиняными извилинами, помозгуют на досуге люди, ни до чего предосудительного не додумаешься. Поэтому я могу говорить, что хочу, а для народа все это будет выглядеть сплошными глупостями. Выслушает меня народ, посмеется и забудет. И ни-ко-гда не взбунтуется.
- Правильно говоришь. Доступно для любых мозгов, - граф Усмирино снова поаплодировал Рони Глинчелу, уже без высокомерия, но все еще снисходительно. - Такие
всесторонне одаренные пацаны нам и нужны. Выставим тебя во дворце на всеобщее обозрение. Будешь петь и танцевать, веселить публику. Рассказывать ей всякие нелепости о короле Дубосеке Первом. И мотать на ус, кто и как воспринимает твои запрещенные для ушей простых смертных анекдоты.
- У меня нет усов.
- Подумаешь, одолжим их у лейтенанта Нахмурника.
- Милостливый начальник! - испуганно воскликнул лейтенант Нахмурник. - Усы нельзя одалживать. Усы нужно долго и старательно выращивать, как цветы. На это уходят годы. У кого, - офицер ткнул себя в грудь пальцем, - и целая жизнь.
Но лейтенант Нахмурник не убедил хитромана номер один.
- А это мы сейчас посмотрим, - сказал он. - Подойди ко мне, милок.
Усач подошел к графу. И раз-два, оказался без одного уса.
- Нельзя одолжить, а? - услышал, когда опомнился.
Граф Усмирино острым, как бритва, кинжалом отхватил лейтенанту мужское отличие, подул на него и ехидно повертел у подчиненного перед носом, который тоже мог бы преспокойно отрезать, когда он понадобится кому-либо из полицейсих ищеек, у кого пропал нюх.
Затем граф Усмирино подозвал к себе Рони Глинчела.
- Иди сюда, пацан. Принимай в награду мужское достоинство.
И прилепил мальчугану ус взрослого человека. На верхнюю губу, под ноздри. Там, где глина все еще свежая и податливая.
Посмотрел на изделие собственных рук. Остался доволен. Вот ведь не скульптор он, не мастер - всего лишь хитроман номер один, а поди ты, украсил глиняную игрушку не хуже Леонардо да Винчи. Так что нечего этим поэтам и художникам воображать из себя невесть что, козырять талантами и гоняться с музой в обнимку за мимолетным вдохновением. Каждый способен. Каждому дано. Лишь бы имелось хотение. И, разумеется, беспрекословные подчиненные, у которых можно кое-что отрезать, чтобы кому-нибудь кое-что прибавить. Гармония тогда и порядок во всем государстве! А правителю честь и хвала!
Граф Усмирино погордился собой, погордился. Чуть было не повредился в уме. Но вспомнил, ему никак нельзя повредиться в уме, иначе станет он не хитроман номер один, а хитроман номер два или номер три. И пиши - пропало. Кто-то другой обхитрит его, объегорит, отхватит ему что-то лишнее, голову, например, и прости-прощай жизнь прекрасная, жизнь удивительная. Нет, не по графу Усмирино такая ситуация.
- Слушай сюда, - обратился он к Рони Глинчелу, придумав хитрый план дальнейшего управления людьми. - Мне такой пацан, как ты, и нужен в помощники. Я взвесил в уме все твои дарования и пришел к выводу: быть тебе моим летописцем. Послезавтра мы устроим облаву на Чувака-разбойника, скрывающегося в лесу. Непокорных перебьем, покорных в тюрьму посадим. А ты нам напишешь сочинение на вольную тему. Об этом - о погоне за разбойниками, о схватках и подвигах моих гвардейцев.
- Какая же это вольная тема? - удивился Рони Глинчел
- Вольная! Вольная!
- Наоборот, это полностью подневольная тема, - воспротивился свежеиспеченный летописец.
- Перечить графу? - лейтенант Нахмурник, оскорбленный из-за потери шикарного уса, который выращивал целую жизнь, выхватил обоюдоострую шпагу. - Милостливый начальник! Разрешите, я его перерублю пополам!
- Успеется, - отмахнулся начальник полиции. - Пусть сначала побудет моим летописцем. А мы почитаем… почитаем, что он накалякал... Ошибочки исправим.
- Я уже сегодня вижу, - размахивал шпагой лейтенант Нахмурник, - что он послезавтра наделает много ошибочек.
- Не торопись, лейтенант. Может, послезавтра мы придумаем новые законы правописания, и его ошибочки уже ошибками не назовешь.
- Но то послезавтра. А сегодня? Надо его сегодня проверить на знание правил правописания, пока вы не придумали новые.
- Идея! - обрадовался неожиданному развлечению граф Усмирино. - А у тебя, милок, голова варит, когда тебе ус отхватить. Интересно, будет ли эта голова варить с той же скоростью, если ее оставить без тела?
- Милостливый начальник!
- Ладно... ладно... Эксперименты перенесем на другой раз. А сейчас...
- Экзамен? - Рони Глинчел с вызовом шагнул вперед, перекинул гитару на грудь, тронул пальцами струны и, не боясь схватить двойку за сочинение, запел на вольную тему:

Я, учтите, не болван.
И добавлю лично:
Без мозгов, зато пацан
С кулаком кирпичным.
Им я грохну - бух-бух-бух!
В зубы двину бойко.
Познакомьтесь: бью за двух.
Вот вам врач, вот койка.
Погляжу на вас в упор.
Нагоню вам страху.
Точат мастера топор.
И готовят плаху.
Будем голову сносить,
Каждому хитрюге.
Будем бить, чтобы не бить
После заварухи.

Граф Усмирино затрясся от смеха. Он расстегнул ворот камзола, чтобы легче было дышать. Но все равно дышалось с трудом. Смех мешал. Тогда хитроман пощекотал гусиным пером в ноздре, громко чихнул и оправился от удушья.
- Развеселил ты меня, пацан, развеселил. “Будем бить, чтобы не бить после заварухи”. Очень доходчиво! Но с ошибочкой...
- Я же говорил, его правописание надо проверять уже сегодня! - встрял лейтенант Нахмурник.
- Помолчи, милок, а то вторую часть мужского отличия отрежу!
Лейтенант Нахмурник схватился за единственный ус, который старательно подкручивал, чтобы походить на гусара.
А Рони Глинчел мелко перебирал струны и делал вид, что его не очень-то касаются слова начальника полиции, хотя теперь ему и предоставлена полная возможность мотать их на ус, как это делает лейтенант Нахмурник.
Начальник полиции повторил:
- Кто начал бить до заварухи, тот не остановится и после. Почему? А потому, что для битья все хороши. И наши и ваши. Было бы кому бить. А кого бить, тот всегда найдется. Понял, в чем твоя ошибочка?
- Послезавтра, - насмешливо ответил Рони Глинчел.
- Что “послезавтра”? - опешил граф Усмирино.
- Послезавтра! Проведете облаву на Чувака-разбойника, и я все пойму. Кто хорош для битья - пойму. И кто плох для битья - пойму.
- Наглец! - затрясся от злости лейтенант Нахмурник. - У него уже не ошибочки, у него уже намеки в правописании проступают! Разрешите, я его четвертую.
- Посади его пока под арест. В собачью конуру, чтобы знал свое место. Пусть там и пишет - с ошибками или без - нашу летопись. А послезавтра, когда проведем облаву на Чувака-разбойника, мы сверим его сочинениие на вольную тему с Нашей невольной действительностью и постановим, что считать правдой, а что выдумкой воспаленного мозга.
- У него мозг глиняный, - напомнил лейтенант Нахмурник.
- Ничего страшного, и глиняный мозг бывает воспаленным, если в него добавить скипидару, - заметил со знанием дела граф Усмирино, хитроман номер один королевства Тирания.

5. ВОЛЧИНА
Под охраной дюжих гвардейцев пленника вывели на дворцовый двор и посадили в конуру огромной собаки по кличке Волчина. На ноги надели железные оковы и приковали их к полу.
- В таком наряде не сбежишь! - сказал ему лейтенант Нахмурник. - А попробуешь, тебя тотчас загрызет наш лютый Волчина.
- Гав-гав, пых-пых! - подтвердил угрозы пес, стороживший конуру снаружи.
Волчина был зол на весь мир, но больше всего на людей, которые держат его на цепи и время от времени дразнят обглоданной костью, а мяса не дают.
Он бы с удовольствием сожрал Рони Глинчела, но убедился, обнюхав его, мясом от пацана не пахнет, обглоданной косточкой тоже. А чем пахнет, то вовсе не вкусное: глина, да к тому же, как сказывают, из попки великана Голема.
Может, гитара его вкусная? - подумалось Волчине на его собачьем языке. Принюхался к гитаре. Нет, и она пахла не съестным, а деревом, лаком и металлическими струнами. Но зато от нее исходил какой-то дурманный звук - люди его называют музыкальным. Рони перебирал струны и тихо напевал песенку:

Нет причины, нет причины
Называть тебя Волчиной.
Ты приличная собака -
“Гав-гав-гав” и “Пых-пых-пых”.
Но однако, но однако
Ты нагнала много страха
На хороших и плохих,
На придурков и больных.
Ну их всех! К чему тужить?
Лучше будем мы дружить.

От слов этой милой песенки Волчине захотелось радоваться жизни. Но как это делается, он не знал.
А что, если игриво приплясывать, невзирая на цепь?
А что, если поднять лапу подле вредного лейтенанта Нахмурника и обмочить ему ботфорды? Обмочил, и вредный лейтенант побежал во дворец - сушиться.
А что, если?
Вдруг Волчине понадобилось лизнуть кого-нибудь непременно в нос. Но кого? Волчина лизнул гриф гитары и убедился - это не нос. А где нос? Вот, не у гитары, а у Рони Глинчела. И Волчина умильно лизнул мальчугана в нос.
Хорошо жить, - подумалось ему на собачьем языке, - когда есть кого лизнуть в нос и не получить в ответ пинок в бок.
Рони Глинчел привлек к себе мохнатого приятеля и стал объяснять на пальцах, так как собачьего языка не знал, что ему необходимо избавиться от железных оков, поскорее выбраться из конуры, перелезть через крепостную стену, окружающую дворец, и предупредить Чувака-разбойника о намеченной на послезавтра облаве.
- Гав-гав, пых-пых, - Волчина покивал ушастой головой, будто толкуя Глинчелу, что язык его пальцев для него не загадка. И он готов помочь юному другу вырваться из плена.
Рони сел на пол и приподнял ноги, полагая: сейчас Волчина вцепится мощными клыками в цепочку от железных оков, и перекусит ее. Но к полному его недоумению, собака перекусила не цепочку, а его левую ногу.
- Что ты наделал, Волчина? - закричал Рони. - Я теперь никуда не убегу!
- Гав-гав, пых-пых, - низко нагнув морду, пес пододвинул хозяину откушенную ногу и снова умильно лизнул его в нос: таким образом попытался подсказать выход из незавидной, надо признаться, ситуации. И тут Рони Глинчел понял, о чем говорил ему на собачьем языке Волчина. А говорил он вот что:
- Я друг человека. И ты друг человека. Оба мы друзья человека. И должны помогать друг другу. Ты мне помог песней, я помогу тебе своими клыками. Теперь, когда я откусил тебе по дружбе ногу, ты способен с легкостью избавиться от железных оков. Для этого всего-то и нужно откушенную часть приладить на прежнее место. Приладил? Приладь, приладь, пока глина не затвердела. Теперь у тебя нога, погляди хорошенько, как новенькая, без всяких оков. Подавай вторую. Проведем такую же безболезненную операцию, ам-ам, и готово!
- Гав-гав, пых-пых, - снова сказал что-то разумное на своем собачьем языке умный пес Волчина и откусил Глинчелу правую ногу.
Не прошло и пяти минут, как мальчуган распростился с цепями да оковами, и преспокойненько, под прикрытием наступающей темноты, выполз незамеченным из конуры, перебрался через крепостную стену и исчез в неведомом для стражников направлении.

6. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Внезапное появление Рони Глинчела в мастерской скульптора Колотия обрадовало старых мастеров, хотя, в первую очередь, конечно, удивило.
- Откуда ты взялся посреди ночи? - спросил дядюшка До-Ля. - Кругом охрана.
- Оттуда, из мышиной норы, - беглец указал на дырку в полу, возле стены. - Незамеченным для охраны я пробрался в подвал, а дальше - легче легкого! Мыши для меня потрудились, прорыли туннель прямо сюда.
- Ну да, - согласился скульптор Колотий и хитро подмигнул другу своему - музыканту. - Для тебя мыши потрудились. Допросишься у них, как же, - и смахнул с ладони в рот горстку хлебных крошек. - А ты хочешь?
Рони Глинчел отказался от угощения.
- Я глиняный. Мне никакой еды не нужно.
- Позавидуешь, - заметил музыкант До-Ля, обгрызая кочерыжку капусты.
- Не спешите завидовать, мастер. Мозги у меня тоже глиняные.
- Подумаешь, невидаль. Погляди по сторонам. Думаешь, у всех голова на плечах. Люди носят на плечах дубовые головы, а кто и вовсе без мозгов ходит, и не замечает этого. А ты? Разве ты пропал со своими глиняными мозгами?
- Еще не пропал.
- И не пропадешь, - заверил его скульптор Колотий. - Вот мы закалим тебя в ярком пламени, станешь крепкий, огнеупорный, точно камень. Никакие передряги тебе не будут страшны. А пока... пока, я думаю, характер у тебя еще мягкий, как глина, податливый...
- И никакой не податливый! - воспротивился Рони Глинчел, топнул ногой. - И лейтенату Нахмурнику я не поддался. И графу Усмирино не поддался. И даже лютому псу Волчине не поддался, Наоборот, уговорил подсобить мне. Он и подсобил. И что в результате? Вот я, жив-здоров! И стою перед вами, свеженький, как огурчик. И имею сказать вам пару секретных слов.
- Каких?
- Каких?
- Секретных!
- А никто не подслушивает?
- Никто!
- Тогда говори, но тихо, чтобы мышки в норе тоже ничего не услышали. А то скребутся, скребутся, будто между собой шушукаются, сплетни разносят.
Рони Глинчел подбежал к мышиной норе, отщипнул от своей попки кусочек глины и “зацементировал” лаз в подземелье.
- О! - воскликнул музыкант До-Ля, удивленный сметливостью мальчугана.
- А ты что думал?! - улыбнулся скульптор Колотий и горделиво постучал себя кулаком в грудь.
- А теперь мой секрет! - сказал Рони Глинчел, поглаживая попку, чтобы на ней исчезли следы от щипка.
- Говори!
- Слушайте!
Мастера, приложив ладонь к уху, внимали каждому его слову.
- Сегодня я побывал в гостях у самого графа Усмирино, - доложил им бойкий проказник. - В разговоре со мной он проговорился, что готовится к облаве на Чувака-разбойника и его благородных бандитов. Их надо немедленно предупредить, иначе все они погибнут.
- Но как это сделать? - задумался скульптор Колотий.
- Я отправлюсь в лес, найду их...
- Без нашей подсказки не найдешь, - засмеялся музыкант До-Ля.
- Так подскажи, дядя!
- Минуточку.
Мастера отошли к окну, втихую переговорили, советуясь друг с другом: можно ли доверить тайну малоопытному в житейских ситуациях мальчугану. И решили - можно! Пусть он и вылеплен из податливой глины, но твердость характера уже проявил, а ума и смекалки у парня хоть отбавляй - с присыпочкой.
- Мы тебе укажем дорогу к Чуваку-разбойнику, нашему Робин Гуду, - сказал музыкант До-Ля, когда вернулся к Рони Глинчелу. - Но прежде доверим тебе одну историю.
- Секретную, и очень, - заметил скульптор Колотий.
- Это для того, чтобы ты пришел к Чуваку-разбойнику не с пустыми руками, а с этой историей.
- Тогда он поймет, как нужно поступить, чтобы освободить наш народ от ужасного деспота...
- От короля Дубосека Первого! - вскричал музыкант До-ля и тут же прикрыл рот ладонью.
- Выкладывай свою тайну, дядя. А я ее буду мотать на ус, - И Рони Глинчел, по-гусарски подкрутил ус, подаренный ему графом Усмирино.
Мастера опять посоветовались: выкладывать тайну или не выкладывать. И опять рассудили: парень заслуживает доверия. Поэтому решили доверить ему не одну, а сразу две тайны - самые-самые секретные в королевстве Тирания.
Какие? Вот какие!
- Тайна первая, моя, - начал скульптор Колотий. - Ровно год назад меня в спешном порядке доставили под охраной во дворец. Граф Усмирино разъяснил, что от меня теперь зависит все благополучие страны. Я подумал: где я и где благополучие? В совершенно противоположных сторонах. Но вслух ничего не сказал, чтобы не отрубили голову. Тем более, что мне она уже через минуту пригодилась. Для придумывания, как вставить нашему “обожаемому” монарху на место челюсть, которая от постоянных криков “казнить!” выскочила изо рта. Я не врач, я простой скульптор. Но челюсть, однако, вправил. Спрашивается, почему? Спрашивается - отвечаем. Потому что она была вырезана из дерева. И не только она, но и скулы, и лоб и вся голова целиком. Все это у короля нашего - дубовое! А вместо мозгов у него в голове... Что? Правильно, звуковая пластинка, с одним-разъединственным словом, записанным на ней. Слово страшное - “казнить!”
- А помиловать? - заволновался Рони Глинчел. - У меня тоже голова с неизвестно какими мозгами, но я сразу догадался: там, где казнят, обязательно должны и миловать. Иначе в живых никого не останется, и управлять станет некем. Разве что самим собой. А самого себя не казнишь. Потому что палача в стране, где все казнены, уже не отыщется. Правильно?
Скульптор Колотий восхитился находчивостью Рони Глинчела.
- Правильно. Я бы даже сказал, что голова твоя - золото, а не голова, если бы лично не лепил ее из глины.
- Золота не было?
- Золото - материал не живородный, - вздохнул скульптор Колотий, который к золоту не прикасался практически никогда, и совсем по другой причине: у него не было ни гроша на закупку этого материала. - А теперь мотай на ус вторую тайну. Ее тебе доверит мой друг До-Ля.
Рони Глинчел стал подкручивать ус, хотя и без этой процедуры способен был назубок запомнить слова мастера музыкальных инструментов.
- Тайна вторая, моя, - приступил к раскрытию тайны дядюшка До-Ля. - После того, как челюсть нашего монарха была отремонтирована, стражники повели меня к советнику короля. И он, маркиз Отморозец, повелел усложнить мозговой механизм Дубосека Первого. “Международная обстановка, - пояснил мне Отморозец, - требует от нас радикальных перемен во внутренней жизни страны. Из заграницы нам предписано стать более либеральными, чем сто лет назад, когда нашему королю мозги вправлял заезжий мастер Паскуди. Это мы и сделаем с вашей помощью, несравненный музыкант До-Ля. Теперь нам, в связи с международными обязательствами, нужно придать определенный демократический шарм королевскому языку. Следовательно, добавим с вашей помощью к слову - “казнить!” второе - “помиловать!”. И все дела! Полагаю, двух слов вполне достаточно для руководства нашим государством на современном этапе его всестороннего развития”.
- И как? Хватило, дядя? - нетерпеливо перебил мастера Рони Глинчел, еще мало знакомый с жизнью человеческой.
- Честно признаюсь, нет. Но все же наметилось кое-какое облегчение. Приятнее жить на этом свете с надеждой, что тебя могут не только казнить, но и помиловать.
- Теперь мне все ясно, - сказал Рони Глинчел.
- Ясно, да не очень!
- Очень, очень ясно! Надо найти Чувака-разбойника, рассказать ему, что страной управляет король с дубовой головой. И тогда народ заволнуется, потом взбунтуется, потом схватится за колья и топоры и разнесет дворец по камушку, а из деревянного правителя настругает спичек. Тут и огонек поднести да запалить недолго, то-то будет весело и всю ночь светло.
- Смотри, не радуйся заранее. Как бы тебе самому в огне не сгореть?
- Мне-то что ваш огонь, я из глины. Лучше подскажи, дядя, как найти Чувака-разбойника, нашего Робин Гуда?
- Это известно лишь одной Ангелине.
- А где искать эту девочку?
- На городском рынке, у лотка с цветами.
- Что ж, тогда я пойду.
- Иди, сынок, иди, - сказал скульптор Колотий и смахнул непрошенные слезинки с глаз.
Музыкант До-Ля тоже смахнул с глаз непрошенные слезы. И тоже сказал:
- Иди.
Рони Глинчел и пошел...

7. ТОРГОВКА С БОЛЬШИМ НОЖИКОМ
На рассвете Рони Глинчел топал уже по базарной площади. Вокруг громыхали телеги, полные овощей и фруктов. Кони сыто фыркали, опуская морды в мешки с овсом. Собаки возбужденно лаяли, принюхиваясь к запаху мяса и костей. Силачи-грузчики таскали ящики с продуктами. Мордастые торговцы раскладывали в киосках товар и громко зазывали покупателей.
- Подходите и берите!
- За одну, за две монеты!
Рони Глинчел срифмовал тут же:

“Вы не будете в обиде,
Так как будете с обедом”.

Гитара за спиной юного музыканта в нетерпении подрагивала струнами, словно ожидала, что вот-вот у него родится новая песенка. Но мальчуган не собирался давать концерт на городском рынке. У него здесь намечалось дело куда поважнее - свидание с девочкой, которая, по всей видимости, еще даже не подозревает о его существовании и вряд ли готова влюбиться в него с первого взгляда.
Рони Глинчел подкрутил ус, дабы придать себе солидности. И с важным видом подошел к одной из торговок, дородной тетке с острым, полуметровой длины, ножиком, в косыночке и белом фартуке, заляпанном кровью. Перед ней на прилавке лежали раздетые догола тушки кроликов, а рядом с ними петушки и курочки. Им тетка лихо рубила головы, словно она не в торговом ряду, а на поле боя.
- Покупаешь? - поинтересовалась у Рони Глинчела, окинув его взглядом сверху вниз.
- Я без денег.
- Тогда проходи мимо, не заслоняй мне солнце.
Рони Глинчел посмотрел на восходящее солнце, посмотрел на продавщицу и удивился:
- Как это я могу заслонить вам солнце, любезная женщина, если я такой маленький, а вы такая большая и толстая.
- Чтобы я от тебя это в последний раз слышала! - пригрозила острым ножиком тетка.
- То, что вы большая?
- То, что я толстая.
- Хорошо, вы худая, - сказал, не возражая, Рони Глинчел.
- И “худая” - не говори. А то другие торговки надо мной смеяться станут.
- Пусть будет по-вашему, любезная женщина. Вы не то, не се. Согласны?
Однако тетка с острым ножиком и в заляпанном фартуке была не согласна и на сей раз.
- Называй меня Первой красавицей мясного ряда.
- А другие торговки смеяться не станут?
- Я им посмеюсь!.. Вот этим!.. - потрясла она опасным для озорных языков инструментом. - И ты не смейся, даже если очень хочется.
- Я-то что? Мне совсем не хочется. У меня все из глины, даже сердце не влюбчивое, - солгал на всякий случай Рони Глинчел. - По мне, вы не просто Первая, вы Самая Первая в женском ряду! Но ищу я совсем другую. Ту, что еще не доросла до женского ряда. Ту, что живет-поживавет пока еще в девичьем своем состоянии. И не мешает вам быть Самой Первой красавицей на весь мясной отдел базара.
- Говори, глиняный мужичок с ноготок, не стесняйся. Кого ищет твое, еще не влюбчивое сердце?
- Ангелину!
- Цветочницу?
- Ее! Ее!
- Но учти, храбрец, Ангелина для нас далеко не Первая красавица, - предостерегающе подняла ножик тетка.
- Пусть будет пятая, но зато моя.
- Тогда... зачем ты стоишь здесь, как столб, и смотришь пустыми глазами на то, что тебе не принадлежит? Беги уже скорей к ней, к своей красавице, пятой с краю.
- А где она?
- Сказано ведь, пятая с краю. Разуй глаза - увидишь ее, вон там, у цветочного лотка. Да-да-да, правильно смотришь, храбрец, когда смотришь с мужским интересом во взоре. Это и есть твоя Ангелина - светлокудрая белоснежка с голубыми глазами!
- Но она плачет...
- Девичьи слезы не долговечны. Беги к своему счастью, и не робей, воробей.
И мальчуган побежал по указанному адресу.

8. АНГЕЛИНА
Пока Рони Глинчел бежал к своему счастью, слезы на глазах Ангелины высохли, но взамен их появились другие, тоже, наверное, не долговечные.
Почему? Подсказать? Впрочем, я думаю, вы уже догадались, мои читатели.
Дело в том, что ни одна девочка на свете не любит, чтобы мальчишки видели ее зареванной. Поэтому, стоило Рони Глинчелу приблизиться к Ангелине, как она сразу же схватилась за батистовый платочек и мигом протерла на лице все мокрые места.
- Вы за цветами?
- У меня ни гроша, - смутился Рони Глинчел.
- И у меня тоже, - мило улыбнулась Ангелина, чтобы скрыть набегающие снова слезы.
- Но и цветов у тебя я не вижу, - растерялся мальчуган.
- Мои цветы у того господина в мундире, - Ангелина показала на человека со шпагой, идущего по базарной площади к выходу в город. - Он забрал мои цветы даром - все-все-все! - для своей дамы. А я? Что мне делать теперь без денег и ума не приложу.
- И не прикладывай ум ни к чему! Держи его при себе! - разволновался Рони Глинчел.
- А мои цветы?
- Будут тебе цветы, дай мне только в руки какое-нибудь оружие.
Но какое, казалось бы, у девочки оружие? Все ее оружие - обворожительная улыбка, которая, как известно, вряд ли способна помочь в схватке с противником. И все же...
- Вот тебе оружие, - сказала Ангелина, и вытянула из-под прилавка сухой стебель розы, с заостренным кончиком и острыми шипами.
- Ага, оружие! - обрадовался Рони Глинчел. Он выхватил у девочки гибкий, точно рапира, прутик и бросился в погоню за обидчиком.

9. БОЙ ЗА ЧЕСТЬ НЕВИННЫХ ДЕВОЧЕК
Люди с недоумением посматривали на верткого бегуна, проскакивающего между их ног. Собаки шарахались в сторону. А защитник Ангелины несся по булыжной мостовой, размахивал прутиком, и кричал во всю силу голосовых связок:
- Стой, негодяй, обидчик невинных девочек! Клинок наголо! Посмотрим, какого цвета кровь у тебя!
- Стой! Стой! - поддержали нападающего базарные зеваки. Вероятно, им тоже интересно было посмотреть, какого цвета кровь у господина в мундире.
Любопытство, как показывает история, вознаграждается. И тех, у кого есть хлеб, одаривает еще и зрелищем, а не только маслом и колбасой для бутерброда.
Господин в мундире и со шпагой на боку остановился. Наконец-то он осознал: безумные крики имеют прямое отношение к нему, шагающему небрежной походкой на встречу с прекрасной дамой. Рослый мужчина оглянулся на догоняющего его наглеца ростом с лилипута и...
- Это ты? Такой-сякой, недоделанный мастером! - вскрикнул, будто ужаленный пчелой, и онемел от удивления.
(Тут и загадка напрашивается. Чего вдруг он столь внезапно онемел?
Ну? Жду ответа, читатель.
“Отгадка тоже напрашивается. Это был лейтенант Нахмурник. Тот самый, кто посадил Рони Глинчела в собачью конуру. Не думал он, наверное, не гадал, что мальчуган оттуда сбежит. Вот поэтому и онемел от неожиданности”.
Правильно, пятерка за ответ! А теперь вернемся к нашим героям).
Рони Глинчел сделал “длинный нос” похитителю цветов, узнав в нем лейтенанта Нахмурника, надоедливого приставалу, который лишил его уже раз свободы. И в отместку решил говорить с ним на “ты”, без всякого уважения.
- Разуй глаза, - сказал он, подражая торговке с большим ножиком, - и увидишь, что ты не ошибся. Это я! Я, Рони Глинчел, собственной персоной!
- На этот раз не уйдешь! - вспылил одноусый Нахмурник.
- И не собираюсь!
- Он не уйдет! Не уйдет! И не собирается! - опять поддержали базарные зеваки боевито настроенного мальчугана.
- Ах так! Ну, держись теперь, такой-сякой, недоделанный мастером! Арестую! - заревел офицер полиции. - А с тобой и всех прочих недоделанных арестую! Всех-всех, недоделанных мастером, арестую! Клянусь папой Нахмурником! И всех в тюрьму посажу!
Мигом толпа рассосалась. И на ее месте собралась другая, которая не слышала угроз полицейского, но чувствовала, что назревает драка. А драка - это всегда интересно для толпы, не важно старая она или новая.
Рони Глинчел взмахнул отточенным прутом. От волнения он стал вновь выговаривать некоторые слова по слогам, как сразу же после рождения.
- За-чем ты оби-дел не-винную девочку?
“О-о-о!” - заволновалась толпа, чуя запах жареного
- Дурак! - отозвался лейтенант Нахмурник, вытаскивая из ножен обоюдоострую шпагу. - До твоих глиняных мозгов не доходит, что мелет твой дурацкий язык. Какая же она “не винная” девочка? С тем же успехом ты можешь назвать свою недотрогу “не молочной”, “не водочной” и “не пивной”. Придурок, недоделанный мастером!
- Я при-ду-рок?
- Не я же!
- То-гда ты - осел, лей-те-нант! Съел?
- Молчи! Запри свой язык, недоделанный мастером, на замок. А то моя прекрасная дама услышит тебя и не пойдет за меня замуж.
- Замуж за тебя пойдет только корова, - вновь затараторил Рони Глинчел, - да и то лишь такая, что без рогов.
- Почему без рогов? - опешил от небывалого оскорбления офицер полиции.
- Потому, что рога она тебе еще до замужества наставит.
- Что ты такое говоришь, не подумав?
- Потому что, подумав, я тебе скажу другое.
- Что?
- Защищайся, обидчик невинных девочек! Я тебе сейчас пощекочу ребра! Вот что я скажу, подумав.
В наступательном порыве Рони Глинчел полоснул прутом с колючками по воздуху, в опасной близости от напомаженной физиономии лейтенанта Нахмурника.
Лейтенант отпрянул в испуге.
- Красоту лица мне испортишь, негодяй! - похититель цветов прикрылся букетом от разящего удара. - Ни одна прекрасная дама на меня не посмотрит.
- На тебя посмотрит корова!
- Не хочу корову, хочу даму! - заупрямился лейтенант, делая выпад шпагой.
- Корова лучше. У нее молоко. - Рони Глинчел скользнул в сторону и стегнул прутом с колючками по руке коварного фехтовальщика.
- Ой! Что ты натворил, мерзавец?
- Подумаешь, испугался царапок. А еще офицер!
- Пацан! Ничего ты в этом не смыслишь! - завопил, покрываясь пунцовыми пятнами, лейтенант Нахмурник. - Теперь моя прекрасная дама решит, что меня поцарапала другая прекрасная дама. И перестанет меня любить.
Базарная толпа заволновалась, загудела.
- Не перестанет. Мы свидетели, мы подтвердим.
Из толпы высунулась мощная тетка-продавщица с большим ножиком. Не могла она, мастерица по рубке отчаянных петушиных голов, пропустить уличный мордобой и не вставить слово.
- Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло, - вставила она свое слово и погрозила неведомой избраннице грозным оружием.
- Вы так серьезно думаете? - заинтересовался лейтенант Нахмурник и опустил шпагу к ноге.
Тетка с большим ножиком подтолкнула Рони Глинчела. Дала понять мальчугану: когда женихи думают о том, что невеста настроена уйти к другому молодому человеку, они на минуточку теряют бдительность. Вот этим моментом и необходимо воспользоваться. Иначе удачи не видать.
Рони Глинчел и воспользовался.
Изловчившись, он вскочил на плечи обидчику невинных девочек, схватился, как за вожжу, за единственный его ус, и будто коню закричал:
- Но! Но! Поехали! Рысью! Рысью!
Офицер полиции не заржал и не поскакал рысью по мостовой, ибо он был все-таки не конь, хотя изредка люди называли его “жеребцом”. Не умея ржать, он взревел благим матом. Вышло вовсе не по-лошадиному, но для толпы вполне привлекательно:
- Отпусти, негодяй! Мало тебе одного уса, второй оторвешь.
Тетка с большим ножиком выдавилась из толпы любопытных.
- Не наводи напраслину на ребенка! Сил у него не достанет, чтобы ус тебе оторвать.
- Никто тебе ус не оторвет, красавец ты наш одноусый! Ха-ха! - поддержала тетку толпа.
- Но там, где нельзя оторвать, там легко отрубить, по опыту знаю, - вставила вновь свое слово тетка из мясного ряда и протянула Рони Глинчелу длинный ножик.
Не успел офицер опомниться, как оказался без второго уса.
- О! Господи! Что обо мне теперь подумает прекрасная дама? - завизжал он, стряхнул с плеч наездника и разящим ударом полоснул его, вскочившего на ноги, по лицу. И тут же вознамерился рассечь пополам. Но метко брошенный из толпы арбуз угодил дяде-полицейскому прямо в голову, уронил на землю и лишил на время вредного для посторонних сознания.
Ангелина подбежала к Рони Глинчелу.
- Что с вами? - растерянно спросила она, видя, как отважный боец прилепляет часть отваливающейся от лица щеки.
- Чепуха! - отмахнулся мальчуган. - Но я еще припомню ему этот поединок! - и погрозил кулаком поверженному противнику.
Лейтенант Нахмурник, квелый, как спросонок, размазывал по физиономии мякоть спелого арбуза, похожую на самую настоящую кровь.
- Ой! - вздрогнул, рассматривая красную жижу на ладонях, и вновь, хотя его и не просили, грохнулся в обморок, под аплодисменты хохочущих зрителей.
Ангелина быстро освоила ремесло скульптора и помогла храбрецу выправить все помятости на глиняном теле. Не прошло и пяти минут, как ее кавалер стал выглядеть перед завсегдатаями мясных, рыбных и цветочных рядов, будто новенький. Хоть веди его под венец! Но Рони Глинчел собирался не на собственную свадьбу, а в лес, на выручку местного Робин Гуда. Где его искать, и надо было выяснить у малышки. Он было открыл рот, чтобы задать такой вопрос здесь, посреди толпы, где непременно таились агенты графа Усмирино, Но Ангелина опередила его.
- Милый мой защитник, после столь жестокой схватки вам необходим отдых, - сказала она.
- Не откажусь, - ответил Рони Глинчел, хотя отдых был не очень-то нужен ему - он ведь глиняный, а глина, сколько ее не меси, не мни, не устает.
- После столь страшной раны, - продолжала умная девочка, - вам, защитник мой, необходима теперь и личная сестра милосердия.
- Не откажусь, - смутился на сей раз мальчуган.
Смутился по той причине, что ему, глиняному, сестра милосердия была не очень-то нужна. Но сердцу не прикажешь. “Хочу сестру милосердия! Хочу сестру милосердия!” Ну, что тут скажешь? Порезали щеку, а болит почему-то душа. Чудеса, да и только!
- Пойдемте со мной, я перевяжу ваши раны, уложу в постельку, почитаю вам сказочку на сон грядущий.
- Не откажусь, даже не упрашивайте! Ни в коем случае не откажусь! Ни от постельки. Ни от сказочки. Ни от сна грядущего.
Рони Глинчел запутался совсем, не желая пропустить ни одно из девичьих предложений. Хотя... Уже догадываетесь, да? Разумеется, догадываетесь. И постелька, и сон грядущий - все это было мальчугану до лампочки. Сказочка - другое дело. Сказочки он любил - не зря попросил меня, своего автора, написать про него эту историю.
Я и написал. А вы? Вы читайте, пожалуйста, дальше.

10. “СЕГОДНЯ РЫЦАРЬ ПОЛЮБИЛ СВАРЛИНУ...”
Сопровождаемый восхищенным взглядом толпы, юный защитник невинных девочек с букетом и Ангелиной прошествовал по базарной площади. И вышел на извилистую улочку лавочников, садоводов и ремесленников, в самом конце которой, у опушки леса, стоял милый домишко его голубоглазой спутницы, с расписными ставнями, балконом, палисадничком и цветочными клумбами.
- Здесь я и живу, - сказала она, открывая гостю дверь. - Красиво?
- Красиво жить не запретишь, - откликнулся кавалер.
- Входите, мой защитник. Пусть мой дом станет вашим домом.
- Я не против, - согласился Рони Глинчел, боясь хоть в чем-то перечить полюбившейся ему девочке. И шагнул на порог. Но тут его остановила жестокая перебранка, идущая в комнате.
- Больше ничего не получите в долг! - гремел мужской голос.
- У нас нет денег! - вторил ему женский.
- Тогда умирайте с голода!
- Пока голодный умрет с голода, жирный подохнет от обжорства!
- Не сметь надо мной насмехаться!
- Я тебе покажу, “насмехаться”! Этой половой тряпкой, Скобарь-обжорник!
Хлесткие удары мокрой тряпки, и мимо Рони Глинчела пролетел, прикрывая голову руками, толстопузый мужчина с вислым носом и плешью на темечке. Следом за ним неслась по воздуху метла, но не догнав беглеца, плюхнулась на пол, в двух шагах от входной двери.
Ангелина, хихикнув, пояснила своему кавалеру:
- Тетка Сварлина страсть как не любит лавочников.
- Особенно тех, кто требует деньги, - смекнул мальчуган.
- Они все такие, - грустно вздохнула девочка. - Ну, да ладно! Пойдем лечиться. Я уложу тебя в кроватку, поставлю градусник, чтобы измерить температуру. И дам тебе вкусное лекарство, сахарные капли на меду.
Но не пришлось Рони Глинчелу насладиться удовольствиями человеческой жизни. Тетка Сварлина перегородила ему путь метлой.
- А это кто такой?
- Я Рони Глинчел, человек из глины живородной...
- А живородным - что? - ноги не надо вытирать?
- Он вытрет! Вытрет! - поспешила на выручку Ангелина. - Только сильно тереть ноги о половик ему возбраняется.
- Мне не возбраняется. Тебе не возбраняется. А живородным возбраняется, да? Кто он такой на самом деле? - не отставала тетка Сварлина.
Рони Глинчелу надоели ее домогательства, и он поспешил вытереть ноги о шершавый, как наждак, половик. И - о, Боже! - чуть не лишился ступней, содрал их до такого состояния, что у него образовалось плоскостопие.
Тетка Сварлина усекла всю глупость своих домогательств, но виду не подала, лишь проворчала сквозь зубы:
- И с плоскостопием люди живут, нечего тут прибедняться.
- Я не прибедняюсь, - ответил ей Рони Глинчел.
- Он не прибедняется, тетя, - заметила Ангелина, чтобы восстановить справедливость. - Он по-настоящему бедный. У него даже лишней монеты на цветочек не оказалось.
- Зачем же ты его охмуряла?
- Она меня не охмуряла! - храбрец по привычке выступил на защиту девочки. - Я сам охмурился. Самостоятельно и прямо до небес.
- И долго ты будешь торчать передо мной такой, охмуренный прямо до небес?
- Не знаю. Вот положит меня Ангелина к себе в кроватку, я и отойду.
- Я тебе сейчас дам кроватку! - взбесилась вдруг ни с того, ни с сего тетка Сварлина, и хрясть мокрой тряпкой по шляпе Рони Глинчела. - Ты у меня здесь отойдешь! Кроватку ему подавай, охальник живородный!
- Он больной! Не трожь его, тетя! - Агнелина прикрыла телом ошарашенного Глинчела, глаза ее гневно блестели, пальцы сжимались в кулачки.
- Больной на голову?
- Не на всю голову, тетя. Только на щеку. Ему чуть щеку не отрубил мой личный грабитель - офицер из полиции.
- Это тот, усатый негодяй, что повадился у тебя цветы отбирать?
- Тот самый! Но уже не усатый. Рони Глинчел лишил его мужского достоинства.
- А как насчет своего? - полюбопытствовала тетка Сварлина, ласково поглядывая на нежданного гостя.
- Свое сберег!
Ангелина провела пальчиком по любовно подкрученному усу Рони Глинчела. А он, радостный от наступившей перемены в настроениях тетки Сварлины, решил ее очаровать и другими своими мужскими достоинствами. Перекинул на грудь гитару, проиграл вступительную мелодию, видя, что его музыкальная уловка возымела действие на хозяйку дома. Мальчуган ритмично притоптывал по полу ножкой, забыв и думать о приобретенном невзначай плоскостопии. Но слова песни не забывал. Почему? А потому что их придумывал сходу - времени забыть не оставалось, надо было петь. И он пел:

Люблю я девочек невинных.
За них готов идти на бой.
Ангелина! Ангелина!
Я последний рыцарь твой!

Ангелина склонилась к уху своего поклонника и, пока его пальцы перебегали в проигрыше по струнам, тихонько шепнула: “Спойте что-нибудь приличное и для моей тетки. А то обидится и выгонит на улицу”.
Рони Глинчел согласно кивнул и тут же, чтобы не забыть слова, исполнил их вслух.

Люблю и тетушек сварливых.
С метлой и тряпкой половой.
Они душой своей красивы,
Когда за них идут на бой.

- Правду поет, подлец, правду! - расчувствовалась, и тоже вслух, тетка Сварлииа, вынула платочек, приложила к заплаканным глазам: - Пой, светик, дальше, ужасно хочется услышать что-нибудь про любовь.
Что оставалось делать Рони Глинчелу? Оставалось петь. А заодно и притоптывать ножкой, не думая о полученном по глупости на половике тетки Сварлины плоскостопии. Вот он и пел, придумывая что-нибудь хорошеее про любовь, если эта любовь так понадобилась женщине не первой молодости.

Что так, что этак - все едино,
Весь мир покрыт кладбищенской травой.
Сегодня рыцарь полюбил Сварлину.
А завтра...

- Полюбила я его, - вмешалась тетка.
Рони Глинчел чуть не упал. Вместе с гитарой. Но его подхватила за локоть Ангелина.
- Пойте, пожалуйста, дальше, - снова шепнула на ухо. - А то выгонит вас!
- Хорошо! Только ты мне больше не “выкай”, я еще маленький! - И Рони Глинчел стал петь дальше:

Любовь у них цвела прекрасней розы...
- И ландыша, и прочих всех цветов, - подсказала тетка Сварлина.
Но в день, когда к нему пришли с угрозой,
- Я перебила всех его врагов!

Рони Глинчел снял с головы глиняную шляпу и раскланялся перед героической теткой Сварлиной.

Был рыцарь наш Сварлине благодарен.
- И очень сильно девушку любил!
Она всегда была в большом ударе.
- Ой, не скажи, от рыцаря мне прибавлялось сил.

Враги сожгли родную хату.
- Меня враги хотели тоже сжечь.
Взял рыцарь меч.
- А я взяла лопату.
И всем врагам
- Снесли башку мы с плеч.

Ну как тут не любить прекрасную Сварлину?
- Любить! Любить! Зовет любви простор!
Нет повести прекрасней...
- Я была невинной!
Невинной и осталась до сих пор.
Ламца-дрица!

- Что за вздор? - раздалось из палисадничка. Минута, и в проеме отрытой двери стоял уже толстопузый лавочник Скобарь, важно покачивая животом.

11. ПОХИЩЕНИЕ
- Это кто вам позволил исполнять запрещенные песни? - гнусно допытывался у тетки Сварлины незваный гость, растревоживший своим внезапным появлением дружескую компанию.
- Что тут такого запрещенного, кляузник? То, что я осталась невинной до сих пор? - надвинулась на него тетка Сварлина с поднятой на метле половой тряпкой. - Да, я осталась невинной. Но это не вашего ума дело, петух козлиного племени!
- Хорошо, в женихи не напрашиваюсь, - согласился лавочник. - Невинны вы или нет, пусть это на кладбище выясняют черви. А меня интересует другое. Каким это врагам снесли башку вы с плеч? Я догадываюсь, против каких врагов была направлена ваша лопата, милочка вы моя с метлой и половой тряпкой. Не против ли королевских стражников?
- Вас это не касается!
- Касается, душенька, касается, - упорствовал жирдюй с двойным подбородком. - Это касается всех приближенных его королевского величества, великого Дубосека Первого!
- С каких это пор вы стали числиться в приближенных?
- С рождения! - отпарировал лавочник Скобарь. - Да-да, с рождения все поданные нашей Тирании являются в той или иной степени приближенными его королевского величества. Кто - близкоприближенный, кто - дальнеприближенный. Вот, тетушка Сварлина, сообщу графу Усмирино, где исполняются запрещенные песни, и мигом превращусь из дальнеприближенных в близкоприближенного - ого! И получу сто монет в подарок.
- За донос? - вскричал Рони Глинчел и вскинул над головой гитару, чтобы поколошматить немножко нехорошего дядю.
- За бдительность!
- Какая же это бдительность - подслушивать?
- Не пойте запрещенные куплеты, не будем подслушивать!
- Я эти куплеты только что придумал, они не могут быть запрещенными! - защищал честь песни бравый мальчуган с гитарой.
- Авторская слепота! Собственным умом ты не способен дойти до смысла собственных слов. Оно и понятно, глиняная голова с глиняными мозгами на глиняных ногах.
- Это я уже слышал?
- От кого?
- От лейтенанта Нахмурника.
- Значит, я не ошибся.
- Но он ведь обидчик маленьких девочек!
- Подумаешь! Зато бдительность у него на высоте. А у тебя, шалопут... - Лавочник Скобарь посмотрел на Рони Глинчела сверху вниз. - У тебя бдительность в самом низу, на уровне твоего лилипутского роста. Придется тебе хорошенько ее подтянуть. Сам не справишься, так я за тебя возьмусь.
Гнусный человек сказал - “возьмусь” - и тут же схватил Рони Глинчела в охапку, прижал к груди его, брыкающегося и голосящего.
- Отпустите ребенка! - замахнулась тетка Сварлина метлой.
- Не отпущу!
- Где ваша совесть? - задрожала от гнева Ангелина.
- Не покажу! Не покажу, где у меня совесть! А вот говорящую игрушку у вас позаимствую. В счет долга. Вернете долг, получите назад игрушку. Не вернете долг, отнесу вашу игрушку в полицию. Пусть там поет свои запрещенные песни. Увидите, что будет!
С этими угрозами толстопузый Скобарь вывалился за дверь и побежал - “пых-пах, топ-топ!” - по кривой улочке ремесленников и садоводов - “пых-пах, топ-топ!” - к своему магазинчику.

12. ПОБЕГ
На прилавке у лавочника Скобаря стоял стеклянный колпак внушительных размеров, под которым он обычно держал торты. Сюда вместо притягательного для всех лакомства он и поместил Рони Глинчела. Пусть попоет, покривляется для привлечения покупателей. Им развлечение, ему, магазинщику, выручка. Глядишь, и перепадет с десяток лишних монет за концерт. А лишние монеты на полу не валяются. И более того, они никогда себя не чувствуют лишними, когда оказываются в кармане.
Вот это и попытался толстяк Скобарь разъяснить Рони Глинчелу после того, как затолкал его вместе с гитарой под стеклянный колпак.
Но тщетны были его усилия.
- Пой, пташечка, пой! - упрашивал пленника похититель. - Хочешь конфетку?
Рони покачал головой.
- Вкусненькая. Шоколадная. “Карнавал” называется. А не хочешь, так на тебе “Мишку на севере”. - уламывал пленника похититель, не догадываясь по скудости воображения, что Рони Глинчелу никакая конфетка вкусной не покажется, ни “Карнавал”, ни “Мишка на севере”, ему даже на торт наплевать.
Лавочник не унимался. Он вытащил из ящичка, встроенного в прилавок, горсть круглых конфеток - драже с изюмом внутри, покатал их на ладони для пущего соблазна.
- За каждую песенку - по конфетке. Бесплатно только птицы поют.
- И барды, - отозвался юный любитель вокала.
- Кто-кто? Что это еще за соловьи такие?
- Не соловьи, а люди. Такие как я, с песней на сердце и с гитарой под мышкой.
- Но ты же не человек!
- А вы?
- У меня паспорт есть. В нем черным по белому...
- Вот именно - черным, как ваша душа!
- Ты в мою душу не заглядывай, наглец! А то я пойду и доложу о тебе в полицию. Мол, слишком много ты видишь неправильного в нашей жизни. Душу, понимаешь ли, увидел. Такой дальнозоркий шалопай, здрасте вам!
- До свидания! - сказал Рони Глинчел и, будто штыком, шарахнул грифом гитары по внутренней стенке колпака. Однако, она не треснула, не разлетелась на осколки, и выбраться наружу не удалось.
- Не гоношись, дружок! Не гоношись! - погрозил кулаком Скобарь и, явно насмехаясь над ним и прочими бардами, которые поют, как птицы, бесплатно, стал глядеться в округлое стекло, словно в зеркало, выдавливать на носу прыщик. А оттуда ему в лицо взглянуло такое чудище, что глаза зажмурь - не отстанет! (Раскрою маленький секрет: округлое стекло искажает действительность. Это любому ребенку, посетившему Комнату Смеха, известно. Но Скобарь ребенком давно уже не был. И, более того, не отличался особой сметливостью).
Увидел он в выпуклом отражении уродливую физиономию - нос на плече, плечо на боку, бок на колене, и в страхе затрясся.
- Что ты сделал со мной, шалопай? Заколдовал?
Рони Глинчел развел руками, и с ехидцей в голосе ответил:
- На зеркало неча пенять, коли рожа крива.
- По твоей вине крива! По твоей!
- Хорошо, если так. Могу и расколдовать.
- Расколдуй, милок, я тебе конфетку дам.
- Верните мне свободу, тогда расколдую.
- Подумаешь, проблема. Верну свободу. Только расколдуй побыстрей.
- В этом случае, повернитесь на одной ноге вокруг себя, зажмурьтесь, хлопните в ладоши три раза и вперед, к противоположной стене.
Из-за страха потерять свою пошлую внешность лавочник Скобарь исполнил без оплошки все указания, прошел к противоположной стене, открыл глаза. А там на гвоздике - нормальное зеркало в резной раме из красного дерева. И в зеркале том - он, вполне приличный с виду пожилой человек: нос, где ему и положено быть, надо ртом, плечо сбоку и колено на месте.
Лавочник Скобарь оглянулся на Рони Глинчела.
- Браво-брависимо, шалопут! Расколдовал! Тебя только в цирке показывать!
- А теперь верните мне свободу!
- Пожалуйста. Ты свободен.
- Тогда выпустите меня из стеклянной клетки.
- Э, нет. Я тебя выпущу, и ты упорхнешь, как та птица, что любит петь бесплатно. А мне надо, чтобы ты пел за деньги. Для этого мы создадим с тобой такой репертуар, что даст нам возможность разбогатеть. Первым героем нашего песенного репертуара станет...
- Скотина!
- Не скотина, а несравненный наш король Дубосек Первый.
- И он скотина.
- Не оскорбляй короля. А то обидится и по головке не погладит.
- Не обидится. Как он может обидеться, когда он вовсе не человек, а кусок дерева? Голова у него дубовая, мозгов вовсе нет.
- Что за поклеп? - разгневанный лавочник Скобарь надвинулся на Рони Глинчела, угрожая кулаком, и - о, ужас! - увидел себя в округлом стекле снова заколдованным: нос на плече, плечо на боку, бок на колене. - Освободи, освободи меня от этой мордоворотины!
- Пожалуйста, вы свободны, - смеясь, Рони Глинчел повторил недавние слова лавочника Скобаря.
Но толстопузый торговец, сколько ни тер лицо ладонями, не мог избавиться от уродливой внешности.
- Я не свободен! - кричал он чуть не плача.
- Здесь никто не свободен! - подначивал его мальчуган. - Королевство Тирания! А где Тирания, там человеку каюк! Какую рожу ни напялит, все равно будет крива.
- Чего же ты хочешь? Другого королевства я тебе предложить не могу.
- Я хочу в лес. К Чуваку-разбойнику, Робин Гуду местного значения. Ему я расскажу правду о вашем дубовом короле Дубосеке Первом. И он поднимет народ на войну за свободу.
- Нет, такой репертуар не для меня, - опечалился лавочник Скобарь.
- И не для меня! - провозгласил от дверей, будто его спрашивали, Старый Приблудник, пьяный с утра, а бдительный со дня рождения.
Он зашел за бутылочкой винца и сырком в глянцевой упаковке, увидел говорящую игрушку с гитарой, остолбенел, думая: “Приступ белой горячки!” Однако разобрался - не фантастическое видение перед ним. В этаком разе, осенило его, необходимо поспешить в полицейский участок, поведать там об увиденном-услышанном и получить вознаграждение - с десяток монет. Этого хватит на целый ящик алкогольных напитков, и даже на сырок в глянцевой упаковке останется.
Размечтался Старый Приблудник о разливном море дурманного питья, хлопнул дверью, не сказав “до свидания!” и направился по известному адресу - докладывать.
- Лучше я буду ходить с уродливой внешностью, чем без головы, - вздохнул лавочник Скобарь.
И тоже пошел по известному адресу. Но не туда, куда вы думаете. Вам представляется, что он поспешил следом за Старым Приблудником? Нет, ошибаетесь!
Старому Приблуднику, потому что он пьяница и мелкий хулиган, был известен только адрес местного полицейского управления. Лавочнику Скобарю, потому что он поставлял пироги с изюмом и медовые пряники во дворец, был известен адрес самого графа Усмирино. Понятно, что из двух полицейских участков, если туда приходишь не под конвоем, выбирают главный. И лавочник Скобарь направился к графу Усмирино. Доносить на Рони Глинчела. Трусливое сердце подсказывало: торопиться необходимо, а вдруг Старый Приблудник не пошел, а прямо-таки побежал кляузничать? То-то потом жди нагоняя. Ох, и достанется на орехи, если умом со страху не тронешься.
Рони Глинчел опустился на дно колпака, положил гитару на колени и чуть было не заплакал. Но плакать было нечем - какие слезы у глины, пусть и живородной? И он просто-напросто пригорюнился, без всяких слез и попутных всхлипываний. Стыдно сознавать: он невзначай проговорился лавочнику Скобарю о тайне, доверенной ему. Никто в стране, кроме скульптора Колотия и мастера музыкальных инструментов До-Ля, не был посвящен в секреты Высшей Власти. И теперь старикам из-за пустой болтливости мальчугана грозит смерть. Как быть? Как их спасти?
Из раздумий его вывел взволнованный голосок Ангелины.
- Рони Глинчел! Ты жив?
- Еще да, - отозвался он из-под колпака.
- Крепись, мой рыцарь. Мы идем на помощь! - послышался густой голос тетки Сварлины.
Рони Глинчел посмотрел по сторонам: где затаились спасители? И вдруг увидел в окне голубоглазую красавицу. Ее держала над головой тетка Сварлина, помогая племяннице протиснуться в узкую форточку.
Ур-р-ра! - она пролезла.
Ур-р-ра! - она добралась до стеклянной тюрьмы, откинула колпак специальным механическим рычагом, и...
Ур-р-ра! - теперь он свободен, и никто не мешает ему, даже тетка Сварлина, которая за окном внизу и ничего предосудительного не заметит, обнимать на радостях Ангелину и целовать ее в губы. Хотя... - зачем ее целовать на радостях в губы? - Рони Глинчел не понимал, все же человек он игрушечный.
Но это понимала Ангелина. Это могла понять и тетка Сварлина, если бы глаза ее были на уровне окна. Однако глаза ее были ниже уровня и она не мешала Ангелине целоваться в свое удовольствие, пока не надоест. Когда же ей надоело это приятное занятие, она подсобила своему возлюбленному подняться на подоконник, и он отважно выпрыгнул из окна на руки тетки Сварлины.
- Ур-р-ра! Спасен!
Через минуту была спасена и Ангелина. И теперь мальчуган имел полное право попросить руку и сердце своей возлюбленной у тетки Сварлины. Попросить он мог. Но догадывался: ни того, ни другого тетка Сварлина ему не отдаст. Скорее, нашлепает. (Честно признаться, он совершенно спокойно обходился и без чужой руки, и без чужого сердца). Поэтому попросил нечто совсем иное. Попросил, чтобы Ангелина указала путь в отряд Чувака-разбойника. И Ангелина ему этот путь указала. Но он настолько секретный, что о нем я не скажу ни слова, лишь упомяну - он ведет через лес на полянку, потом за речку...
А дальше?
Дальше - секрет!

13. ЗАКАЛКА
Осторожно ступая, чтобы под ногами не хрустели иссохшие ветки, Рони Глинчел пробирался по ночному лесу. Тишину спугивало уханье филина, попискивание перепелок, шум порывистых крыльев.
Луна, вынырнув из-за облаков, высвечивала громадные деревья, похожие на древних богатырей.
Наконец, метрах в ста от указанной Ангелиной полянки, послышался долгожданный плеск ручейка. За ним, по словам девочки, был раскинут лагерь Чувака-разбойника.
Рони Глинчел сделал шаг, сделал два. И внезапно остановился. На полянке, прямо перед ним, неожиданно вспыхнул костер, и он различил гвардейцев короля, а среди них и лейтенанта Нахмурника, уже совершенно безусого и оттого страшно злого.
Мальчуган метнулся назад. Но поздно!
- Тревога! - вскричали солдаты и кинулись к нарушителю спокойствия. Заломали ему руки за спину и выставили перед командиром.
- Вот так встреча, такой-сякой, не доделанный мастером! - ухмыльнулся лейтенант Нахмурник и захотел для пущей важности покрутить ус, но только больно ущипнул себя за щеку и свирепо прорычал - э-э-э-р-р!
Рони Глинчел дал понять гадкому человеку, что готов поделиться с ним своими усами. Но офицер обозлился еще круче.
- Ко мне твои усы назад не прирастут! Я не глиняный болван!
- А какой?
- Молчать! Теперь тебе конец! Почему ты оказался здесь, где скрывается Чувак-разбойник? Разве не читал Указ о строгом запрете на пребывание в лесу?
- Я не грамотный.
- Это не оправдание. Я тоже не грамотный.
- Как же ты читал Указ?
- А мне его читать нечего! Мне его исполнять!
- Не понимаю разницы.
- Сейчас поймешь! - и отдал распоряжение стражникам. - На костер его!
Стражникам два раза приказывать не надо. Они обкрутили Рони Глинчела веревками, сдернули с его плеча гитару, которую из-за скудости познаний в музыке почему-то назвали “трофеем”, и подвесили его на длинную металлическую спицу с поджариваемым шашлыком.
Лейтенант Нахмурник блаженно почмокал губами, будто собирается вместе с мясной вкуснятинкой скушать и Рони Глинчела.
- Славно, очень славно, - приговаривал он, жмурясь от пламени. На его глазах глиняное тело раскалилось докрасна и стало полыхать огнем. - Это тебе в отместку за мои шикарные усы. Без них меня отказывается любить прекрасная дама. Так что не взыщи, пацан! Лишил меня чести, помучайся ныне!
- Я не лишал тебя чести, - воспротивился Рони Глинчел.
- Лишить офицера усов - это все равно, что лишить его чести.
- Первым одного уса тебя лишил граф Усмирино. Значит, и чести он лишил тебя первым. Почему ты предъявляешь претензии мне, а не ему?
- Потому что он граф Усмирино, а ты!..
- Подумаешь, и я графом буду.
- Графом надо родиться.
- А что я делаю?
- Что? Ты горишь синим пламенем.
- Дурень, а еще лейтенант. Я рождаюсь заново. Еще чуть-чуть терпения и пройду обжиг, превращусь из податливой глины в настоящий камень.
- Кирпич! - ахнул офицер полиции, и схватился за голову, ушибленную недавно арбузом.
- Не просто кирпич, - донимал его смышленый фантазер. - А граф Кирпич. Граф Кирпич Рони Глинчел, рожденный в огне.
С этими словами выдумщик свалился в костер, ибо веревки, которыми он был привязан к шампуру, перегорели.
Лейтенант Нахмурник и его солдаты со страхом взирали на неуязвимого мальчугана, и не догадывались, какую горячую баню он сейчас им задаст. Да и кто из обычных людей способен догадаться, что говорящая игрушка наберет полные горсти раскаленных углей и начнет их метать, как гранаты, в своих ненавистных врагов.
- Нечистая сила! Нечистая сила! - закричали все они в ужасе. И бросились врассыпную, тлея подобно головешкам.
Видя, что один из них, то ли по забывчивости, то ли по воровской привычке прихватил с собой гитару, Рони Глинчел бросился за ним.
Бросился и догнал.
Догнал и вскочил, полыхая пламенем, на загривок.
Вскочил на загривок и услышал под собой дикие вопли: “Ой, горячо!”
Больше он ничего не услышал, потому что прожег вора насквозь, от спины до живота, и вывалился ему под ноги, вместе с гитарой.
- Ну и приключеньице!
Рони Глинчел осмотрел инструмент, проверил, на месте ли струны, и убедился: все в порядке.
А если все в порядке, то жизнь продолжается.
А если жизнь продолжается, то она непременно продолжается с песней.
И Рони Глинчел, чувствуя себя победителем, запел.

Усы растил для дамы лейтенант,
Чтоб выглядеть при ней, как на параде.
Друзьям он говорил: “Налейте нам!”
Она просила их: “Налейте дяде!”

Теперь усов лишен наш лейтенант.
А без усов он никому не нужен.
Другие дяди говорят: “Налейте нам!”
И тетеньку его зовут на ужин.

Мечты придурков прелести полны.
В замочной скважине для них таится дверца.
Усы-усы... Важней не потерять штаны,
Когда спешишь на встречу с дамой сердца.

14. ЧУВАК-РАЗБОЙНИК
- Здорово, приятель! - приветствовал Рони Глинчела на противоположном берегу ручья бородатый мужчина в шелковой рубахе и шароварах, с золотой серьгой в мочке уха и с широким палашом за поясом. - Я Чувак-разбойник. А ты кто?
- Я Рони Глинчел.
- Человек из глины?
- Уже человек-кирпич. С твердым, как камень, характером.
- Чего поешь - спать не даешь моим воинам?
- Проверяю свой голос, не перегорел ли?
- С голосом у тебя все в порядке. А вот лично с тобой все наоборот - полный беспорядок. Как ты сюда попал? По чьей наводке? Не графа ли Усмирино?
- Нет-нет! - воспротивился Рони Глинчел, боясь, как бы не приняли его за шпиона. - Сюда я прибыл по указке Ангелины.
- Моей дочки? – удивился Чувак-разбойник.
- Вам это лучше известно, - уклончиво вышел из затруднительного положения мльчуган. Он и впрямь не интересовался у Ангелины, чья кровь течет в ее жилах. Девочка ему понравилась без всяких расспросов о семейном положении и родственных связях. С ней было весело и приятно. Надо думать, и с отцом ее тоже, в особенности, если он собрался в поход на толстопузиков, как Робин Гуд.
Но Чувак-разбойник, по всей видимости, в поход еще не собрался.
- Какое поручение дала тебе Ангелина? - спросил он Глинчела, - Есть что-нибудь новенькое о моей Чувихе, ее маме?
- С Чувихой-мамой не знаком. От тетки Сварлины ноль поручений. От Ангелины тоже ноль. Так что - два нуля, и никаких поручений. А вот от скульптора Колотия и дядюшки До-Ля, наоборот, два поручения. И одно, на закуску, от меня лично.
- Выкладывай!
- Первое. От Колотия. Он раскрыл главный секрет королевства Тирания, - Рони Глинчел приплясывал от нетерпения, желая побыстрее справиться с разглашением тайны. - Ваш король - бесчувственный чурбан, в мозгах у него - сплошное дерево.
- А второе? О первом мы догадывались.
- Второе. От дядюшки До-Ля. Во рту у вашего чурбана - музыкальный аппарат. Раньше он умел выговаривать лишь одно слово - “казнить!”. Теперь обучен и второму - “помиловать!”
- И что из этого, глиняный человек?
- Граф Кирпич.
- Хорошо, пусть так. Нравится быть кирпичом, будь им. Но все же, что из этого следует?
- А из этого следует, что если ваша атака на дворец не удастся, то не всех казнят, кое-кого и помилуют.
- Утешил, дорогой. Утешил, - нахмурился Чувак-разбойник. - Хоть не начинай штурм.
- Нет-нет! Начинать штурм необходимо, и как раз сейчас.
- Когда? - изумился нелепому предложению атаман лесной вольницы с золотой серьгой в ухе. - Сейчас? Да посмотри, вокруг заслоны королевских стражников. Нам всем отрядом не протиснуться между них.
- А всем отрядом и не надо. Надо протискиваться понемножку. По два, по три бандита.
- Не бандита! Повстанца! Или, на худой конец, мятежника! - перебил его Чувак-разбойник с укоризной в голосе.
- Можно и так. Когда язык богатый, можно и так, - согласился Рони Глинчел. - А теперь поручение третье. Лично мое. Я поручил себе передать банд... извините, повстанцам или на худой конец мятежникам план захвата королевского дворца.
- Ты? Глиняный человек?
- Граф Кирпич. Я!
- Ну, валяй, граф Кирпич.
- Мне проговорился начальник полиции Усмирино, что на ближайшее время намечен захват вашего лагеря. Для этого все королевские войска будут стянуты к лесу, чтобы в час Х пойти в наступление. А охранять дворец, как я понимаю, станет некому. - Рони Глинчел помедлил, затягивая выигрышную паузу. - Теперь мой план... Если вы незаметно просочитесь в город Счастья, то сможете без помех атаковать дворец. И уже буквально завтра великая ваша Тирания станет свободной.
- Да здравствует свободная Тирания! - возликовал предводитель разбойников.
- Ваша Тирания еще не свободна, - напомнил Рони Глинчел, чтобы умерить пыл атамана. - Не будите попусту ваших банд... извините...
- Верно, друг мой, глиняный человек и надежный в драке кирпич, верно. А чтобы великая наша Тирания стала свободной, мне надо атаковать дворец точно в час Х, ни минутой позже. Королевские стражники двинутся на наш опустевший лагерь, а мы во дворец. Представляешь?
- Не маленький.
- Добудь нам тогда этот их “час Х” и станешь совсем взрослым.
- Попробую.
- Попробуй, попробуй. А попробуешь удачно, обещаю тебе....
- Ангелину? - выдал потаенное, хотя и внезапно возникшее желание Рони Глинчел.
- Зачем она тебе?
- В жены! Я ведь буду уже совсем взрослым, по вашим словам.
- По словам моим - да. А на практике. Ты же глиняный да и кирпич в придачу. Долго с ней не протянешь. Она тебе сердце разобьет.
- Зачем кирпичу сердце? Не говорите глупостей! Такой уважаемый банд... извините, повстанец или на худой конец мятежник, а без понятий, что кирпичу издержу нет. На тысячи лет, почитай, как египетским пирамидам.
- Уговорил, - улыбнулся Чувак-разбойник. - Не на тысячу лет, но уговорил. Вот освободим из каталажки мою Чувиху, закатим пир на весь мир, тогда и решим. - Итак, до завтра. А встретимся мы, встретимся... - Он призадумался, размышляя, доверять ли гостю место тайного пристанища. И решил: мальчуган заслуживает полного доверия. - Встретимся мы в предместье мастеровых. Там, подле обрыва, высится Ласточкина скала. Внутри горы пещера. Там я и буду дожидаться тебя или твоего тайного посланца. Договорились?
- Не подведу! - пообещал Рони Глинчел.

15. ЛЮБОВНОЕ СВИДАНИЕ
Ранним утром, хитро обходя заставы стражников, Рони Глинчел выбрался без всяких новых происшествий на опушку леса. И прямым ходом направился к домику своей возлюбленной. Осмотрелся: нет ли кого подозрительного поблизости? И взобрался по водосточной трубе на балкон, заглянул в детскую.
Ангелина не спала. Уткнув лицо в подушку, она плакала навзрыд.
- Где ты, мой друг, мой верный Рони?
- Твой верный друг явился вдруг. Твой Рони на балконе, - в рифму отозвался мальчуган.
Услышав родной голос, Ангелина встрепенулась, слезы моментально просохли на ее длинных ресницах. И она бросилась к стеклянной двери. Открыла. Впустила друга в спальню.
- Как ты?
- В порядке.
- А мне говорили, что тебя зажарили на костре. Вместо шашлыка.
- Кто говорил?
- Не надо! Я ему уже один глаз подбила.
- Я подобью второй! Кто говорил?
- Несмышлин, сын охотника Браконьери. Папа его вчера охотился в лесу, где нынче нельзя охотиться. И поэтому видел то, чего нельзя видеть.
- Засаду гвардейцев короля?
- И тебя на костре.
- Мне их огонь никакого вреда не причинил, только усы слегка опалил, - автоматически срифмовал Рони Глинчел и усмехнулся в одолженные у лейтенанта Нахмурника усы. - И к тому же воспламенил мои чувства.
- Как так? - удивилась девочка.
- А чему другому воспламеняться? Сердца-то у меня нет.
- Бедненький мой, бессердечненький! - тоже расчувствовалась Ангелина.
Рони Глинчел привлек девочку к себе. И потянулся к ее губам.
- Ой! Какой ты теперь грубый! - вскрикнула голубоглазая белоснежка.
- Я после обжига. Каменный!
- Обжиг - не обжиг, но не дави меня так, не продохнуть! Тут меня давит твой камень, там. А здесь - ой! - оцарапало, - она потерла щеку пальцами и увидела, что они приобрели красноватый оттенок. - Что это?
- Пыль.
- Ты еще молодой. Какая пыль с тебя сыпется?
- Не старческая. Кирпичная.
- А-а-а.
- Здорово, правда? И румянец накладывать не надо. Экономия!
- Брось! Деньги придется тратить на лекарства, - лукаво улыбнулась Ангелина. - Чтобы залечивать царапки, когда ты будешь в следующий раз такой же ненормально воспламененный.
Рони Глинчел смущенно потупился, но быстро нашелся.
- Я воспламенился не затем, чтобы тебя царапать Я воспламенился затем, чтобы... Не поверишь, пока я поднимался на свидание с тобой по водосточной трубе, у меня родилась новенькая песенка.
- Для меня?
- Для тебя, Ангелина!
- О любви?
- Наверное, о любви. Но ты сначала послушай, потом и решай.
- Пой! Пой! Мой Рони опальный!
- Твой Рони опальный поет тебе в спальне!
И Рони запел, обнимая гитару и перебирая струны.

Ангелина, Ангелина,
Почему и отчего,
Твои глазки - это мины
Возле сердца моего?

- Но у тебя ведь нет сердца!
- Ради тебя - будет!

Ничего не понимаю.
Только твой я слышу зов.
От любви весь день вздыхаю.
И хожу как без мозгов.

- Но у тебя ведь нет настоящих мозгов!
- Я и без мозгов улавливаю твои мысли на любом расстоянии.

Пожелай ты мне победы.
Поражений не желай.
Я готов пройти сквозь беды,
Я готов хоть на край света...

- Лишь бы был счастливым край!
- Точно! Как ты, Ангелина, угадала рифму?
- А это очень просто. Ведь песня о любви.
- Умница! Умница! Пятерка за догадку!
- А вторая?
- Вторая? - переспросил Рони Глинчел, закидывая гитару за спину. - Вторая - за что?
- За вторую догадку.
- Какую, если не секрет?
- Не секрет,- странно улыбнулась девочка. - Твой секрет теперь всем виден неворуженным глазом.
- Не понял, - растерялся Рони Глинчел.
- Ну, как это тебе объяснить? Пока ты был из податливой глины, никто не замечал, что ты голенький. А теперь, когда ты весь из себя каменный, да под цвет кирпича... М-да, дорогой мой! Теперь тебя непременно надо приодеть. В голом виде теперь тебе никак нельзя на улицу.
- А шляпа? - воспротивился Рони Глинчел. - Ее мне сам скульптор Колотий лепил!
- Шляпа - не в счет! - Ангелина подбежала к сундучку с приданым для своих кукол, маленьких, побольше и тех, кто в женихи и невесты годится. Покопалась в нем. И уже через пять минут Рони Глинчел облачался во все новенькое: в серебристый мундирчик с перламутровыми пуговицами и золотыми эполетами, в ботфорты с высокими голенищами и блестящими шпорами.
- Посвящаю тебя в кавалер-генералы личной моей гвардии, - сказала Ангелина, доставая из сундука офицерскую шпагу. - Здесь, на клинке написано: “без нужды не вынимай, без чести для Тирании не вкладывай”.
- Служу Ангелине и свободной Тирании! - Рони Глинчел щелкнул сапогами и лихо по-солдатски отдал честь. - Ваши приказания, леди-мадам?
- Нигде и никогда не показываться теперь в голом виде.
- Честь имею!
- Ни в кого больше не влюбляться!
- Не буду!
- И никому не петь любовных песен.
- Ангелина, песне не прикажешь...
- Я приказываю не песне, а тебе.
- Слушаюсь.
- И повинуйся.
- Повинуюсь.
- А то, как одела, так и раздену, - продолжала дурачиться Ангелина.
- Ну и разбойница! - засмеялся Рони Глинчел. - Вся в Чувака-папочку.
- И в мамочку. Мамочка у меня еще та Чувиха-разбойница! На загляденье!
- Позволь же взглянуть на нее!
- В тюрьме она, а там карантин, экскурсии под запретом. Граф Усмирино сказал мне: пока твоя Чувиха-мамочка не выдаст твоего Чувака-папочку, ей век свободы не видать.
- А мы на что? Вперед, с песней! Освободим твою Чувиху-маму!
- Погоди, Рони Глинчел! С мамой ничего нового не случится, она уже беременна. Что ей лишний день-другой в тюрьме? Разбойница! А вот дядюшкам-мастерам грозит смерть. Их должны сегодня - за разглашение какой-то государственной тайны - отвести на суд короля. А он знает только “казнить” да “казнить”.
- Сейчас еще и “помиловать”. В этом вся государственная тайна.
- Мастеров король не помилует, их спасать надо.
- Мы и спасем! - Рони Глинчел выхватил шпагу из ножен и сделал выпад, будто поразил короля Дубосека прямо в грудь.
- Погоди! Не мельтеши! - остановила его порыв Ангелина. - Как “спасем”? Что мы можем, такие маленькие?
- Маленькие да удаленькие! Мы можем придумать свой ход конем.
- Но ты же без мозгов!
- Зато с мыслями!
- Хитрыми?
- Очень хитрыми!
- Поделись.
- Это приказ?
- Просьба!
- Слушаюсь и повинуюсь твоей просьбе, моя леди-мадам. - Рони Глинчел вложил шпагу в ножны и снова отдал честь своей госпоже. - Мой план таков. С большой корзиной цветов мы направимся во дворец...
- Нас не пропустят, - перебила его Ангелина. - Забыл, сегодня день королевского суда.
- Пропустят, - заговорщицким тоном произнес мальчуган. - Ты скажешь, что у короля день рождения. Вот тебя и направил твой постоянный покупатель...
- Граф Усмирино?
- Допустим, граф Усмирино. Направил тебя, скажешь, с цветами к королю. Чтобы поздравить, и все такое...
- А откуда ты взял этот дурацкий день рождения?
- С потолка!
Ангелина посмотрела на потолок, но ничего интересного, в том числе и намека на собственный день рождения, не обнаружила. Развела руками, сделала реверанс:
- Объяснись!
- Чего тут объяснять? Король настолько старый, что никто не помнит, когда он родился. А вдруг ты. Да с круглой датой - мол, чурбану стукнуло сто лет ровно...
- И он не раскололся от старости! - подхватила, повизгивая от смеха, Ангелина.
- Верно!
- Хорошо, Рони Глинчел. Положим, мне поверят. И пропустят к Дубосеку Первому. Но как быть с тобой? Не под юбкой же тебя тащить во дворец.
- Под юбкой я не согласен. Мужчина в соку, с оружием...
- Под юбку и я тебя не пущу. Вооружен и очень опасен. Не замечу, как головы лишусь.
- Лучше спрячь меня в корзине с цветами. Если поймают, скажешь: “ничего не видела, ничего не знаю. В корзину можно и самостоятельно залезть. Не то, что под юбку”.
- Правильно, так и сделаем.

- Так и сделаем, принцесса, - запел Рони Глинчел, -
Ради наших интересов.
Так и сделаем, любя.
Я тебя!
- И я тебя! - подхватила Ангелина.


16. ЛЮДЕЙ СУДИТЬ - УМА НЕ НУЖНО
У входа во дворцовый двор Ангелину, держащую на плече корзину, полную цветов, остановили стражники с алебардами. Один усатый, второй бородатый, и оба кривые на один глаз. Усатый - на левый. Бородатый - на правый. Из-за этого девочке казалось, что стражники на нее взирают всего в два глаза, а оставшимися двумя - на корзину, где прятался Рони Глинчел. Чтобы отвести подозрения, девочка придала себе беззаботный вид и махнула стражникам рукой.
- Привет, солдатушки, браво-ребятушки.
- Здорово, здорово, когда не корова!
- Я не корова. У меня рогов нет.
- Нас не проведешь, малышка. И без рогов видно, что ты девочка.
- Тогда я пошла.
- Э, нет! Во дворец нельзя. Не приемный день.
- А у меня цветы.
- А у нас приказ. Не знаешь разве, сегодня день суда, посторонним вход запрещен.
- Я не посторонняя. Я Ангелина-цветочница...
- Тебя, что ли, судить будут?
- Меня судить не будут, но я не посторонняя. Несу королю цветы.
- Зачем ему цветы? - удивился усатый.
- На день рождения. В жизни раз бывает сто лет.
- А не врешь?
- Спросите у графа Усмирино. Это он цветы у меня заказал.
Бородатый с усатым тотчас переглянулись. Но непонятно как. Глазами, смотрящими прямо, на Ангелину, или другими, смотрящими вбок, на пестрые букеты? Однако, по выражению из физиономий было ясно: не испытывают стражники большого желания задавать графу Усмирино какие-либо вопросы.
- Ладно уж, проходи, - проворчал усатый.
- Поздравь заодно и от нас короля, - пробурчал бородатый.
Посреди мраморного зала, куда Ангелина со спрятанным на дне корзины Глинчелом поднялась по ковровой дорожке, высился необъятных размеров трон, на котором в просторной, спускающейся на пол мантии, восседал бочкообразный Дубосек Первый. Вдоль стен, в три ряда, сидели представители двух советов, состоящих из докторов серьезных наук и докторов несерьезных наук, причем, кто в каких науках преуспел, они сами не имели понятия, пока не получали назначение на ту или иную скамеечку. По левую руку от короля на креслах из красного дерева и слоновой кости разместились главные советники Его Величества граф Усмирино и герцог Отморозец, оба в мундирах и с многочисленными орденами на груди. Перед ними стоял покрытый белой скатеркой резной стол с медным гонгом на подставочке. Согласно традиции, по нему ударяли молоточком после оглашения приговора, что на юридическом языке значило: решение окончательное и обжалованию не подлежит. В простецком переводе: плачь не плачь, все равно отрубят голову.
Тайна судилища заключалась в том, что хотя король и оглашал приговор, решение суда за него принимали советники, которые дергали в нужный момент челюсть безмозглой игрушки за веревочку, когда надо было открыть рот и что-то вякнуть. В дубовой голове короля находилось два музыкальных аппарата, один с леденящим душу словом - “казнить!”, второй со спасительным - “помиловать!” А бразды правления от этих слов держали в своих руках граф Усмирино и герцог Отморозец. Вот они и уставились, тараща глаза, на Ангелину, вошедшую в тронный зал с корзиной цветов. За девочкой поспешал распорядитель торжественного судилища Антик Кавальдик, на вид малость ненормальный человек с козлиной бородой, в квадратной беретке и атласной докторской мантии.
- Не желаете ли на скамеечку? - приставал он к непрошенной гостье.
- Я не в парке, - резонно отрезала малышка.
- Нет-нет, я приглашаю вас не на парковую скамеечку. А на скамеечку докторов наук из ученого совета короля.
- Я неученая, - опять резонно ответила малышка.
- Замечательно! Замечательно! Тогда милости просим на скамеечку докторов несерьезных наук.
- А кто вы такой будете? На вид вы тоже... э-э-э... несерьезных наук умник...
- Я спикер...
- Что? Что? - обалдела Ангелина.
- Ну, это вроде старосты нашего парламента.
- Если ты “вроде”, сиди в огороде, - различила девочка подсказку из корзины. И громко, как говорится, ее обнародовала перед докторами наук и их палачами - графом Усмирино и герцогом Отморозцем. Все рассмеялись, исключая, разумеется, короля Дубосека Первого. Не было ему предписано смеяться, вот он и не смеялся.
- Упущение, - шепнул герцогу Отморозцу граф Усмирино.
- В следующий раз надо позаботиться о музыкальном аппарате со смехом.
- Позаботимся, позаботимся, разберемся с пацанкой и позаботимся.
Ангелина подошла к столу с гонгом, поставила корзину с цветами на пол, да так удачно, что край ее зашел за спускающуюся к паркету скатерку. Рони Глинчел незаметно выбрался наружу и поспешил под столом к трону.
- С чем ты к нам пожаловала? - спросил у девочки герцог Отморозец, махнув рукой спикеру, чтобы убирался на свою скамеечку для докторов малосерьезных наук.
- Я пришла к нашему королю.
- Да? С чем же? Невеста ему не требуется, хи-хи.
- Именно поэтому я и принесла цветы.
- Хватит пудрить нам мозги, пацанка! - посуровел граф Усмирино. - Выкладывай, с чем явилась. И наш достопочтимый король сам решит, казнить тебя или помиловать.
По совместительству, если вы не забыли, граф Усмирино занимал пост начальника государственной полиции и, значит, время от времени должен был совершать какие-то устрашающие преступников поступки. А когда поблизости преступников не наблюдалось, то он - также время от времени - пугал и всех остальных, причем это у него получалось даже более удачно. Но, конечно же, не в случае с Ангелиной, не менее отважной разбойницей, чем ее папа Чувак и мама Чувиха.
Ангелина не испугалась.
- Стыдно! Стыдно! - сказала она с укором.
- Что “стыдно”? - в один голос удивились правители, которым ничего стыдно не было и быть не могло.
- Стыдно не помнить, что у нашего короля сегодня день рождения. Народ празднует, отмечает, на работу сегодня не пошел. А вы, судьи? Трудитесь? Стыдно!
- Ах, старческий маразм! - досадливо хлопнул себя по лбу герцог Отморозец. - Теперь вспоминаю... Он родился... Точно, в этот день... Ровно... раз-два-три... лет назад.
- И сколько же нашему королю исполнилось? - хлопнул герцога по лбу и граф Усмирино, а затем показал ему кулак.
Отморозец стал загибать пальцы:
- Один, два, три... а докуда считать?
- До ста! - вставила Ангелина.
- До ста я не умею.
- До ста умею я! - победительно заметила девочка. - Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, тут охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет...
- Хватит! Хватит всякие нам ужасы рассказывать про зайчиков, - замахал руками герцог Отморозец. - Иди уж к королю, устилай его ноги цветами.
- И проваливай, - добавил граф Усмирино. - А то у нашего друга Отморозца сейчас запляшут в глазах твои кровавые зайчики.
Ангелина пожала плечами: мол, как хотите, и прошла к трону. Разложила цветы у ног Дубосека Первого, подмигнула пролезающему в дырку деревянного сапога Рони Глинчелу и вернулась к столу, чтобы отвлечь внимание герцога Отморозца и графа Усмирино от своего возлюбленного.
- А деньги?
- Что? - опешил граф Усмирино..
- Король тебя отблагодарит по-своему, - сказал герцог Отморозец и дернул за веревочку. Челюсть монарха отвалилась и на просторы мраморного зала вывалилось спасительное слово: “Помиловать!”
Три ряда докторов серьезных и несерьезных наук зааплодировали, будто на концерте звезд эстрады присутствовали, а не на идиотском судилище.
- Бр-р-а-во! Бр-р-а-во!
- Какое великодушие!
К Ангелине снова подбежал козлобородый спикер парламента и попробовал было усадить ее на скамеечку для докторов серьезных наук.
- Какие познания! Какие великолепные познания в истории нашей Тирании!
- И в математике! - послышалось из зала. - Кто бы мог подумать, такая маленькая девочка и умеет считать до ста!
- Немедленно присвоить ей звание доктора математических наук!
- И также исторических! Именно сейчас! Именно в день столетия нашего обожаемого монарха!
Козлобородый Антик Кавальдик, сладостно мыча и пуская слюни, поволок девочку на скамеечку для серьезных ученых. Но она вырвалась из его цепких рук и вновь повторила.
- А деньги?
Граф Усмирино рявкнул через весь зал:
- Антик Кавальдик, человек - два уха! У тебя есть лишние деньги? Расплатись с девочкой!
- Нет! Нет! Лишних денег с собой не носим! - ученый муж схватился за карманы атласной мантии, позванивающей серебром.
- А лишнюю голову ты носишь с собой на плечах? Запомни, придурок, лучше сегодня отдать девочке деньги, чем завтра отдать плахе свою голову.
- Отдаю! Я уже отдаю! - затрепетал спикер парламента, который, оказывается, носил все же с собой лишние деньги.
Ангелина приняла у него пять монет, и с глубоким приседанием, прихватив пальчиками краешки платья, сделала, как это положено вежливой девочке, реверанс. Затем, посмеиваясь в душе над дураками-правителями и докторами неведомых миру наук, вприпрыжку выскочила из тронного зала. На свободу. А то король мог и не помиловать, казнить мог. Ведь судить людей - ума не нужно.

17. КАЗНИТЬ И МИЛОВАТЬ
Мышиным ходом Рони Глинчел протиснулся из прогрызенного сапога к винтовой лестнице, ведущей внутри туловища монарха прямо к его дубовой голове, где располагались музыкальные аппараты.
Мало-помалу он пробрался к челюсти, которая под тяжестью живородного кирпича немного опустилась. Сквозь образовавшуюся во рту щель просматривался тронный зал и все находящиеся в нем.
Входные двери отворились и алебардники подвели к судейскому столу с гонгом троих заключенных. Это были скульптор Колотий, музыкант До-Ля и - о, диво! - лавочник Скобарь.
“Неужто и толстяка арестовали?” - подумал Рони Глинчел. И тут же его догадка нашла подтверждение в устах графа Усмирино.
- Лавочник Скобарь! За потерю бдительности...
- Я не терял бдительности! Глиняная кукла убежала от меня, когда меня дома не было. Я ходил в Главный полицейский участок с доносом.
Но граф Усмирино его не слушал.
- За потерю бдительности и разглашение государственной тайны, имеющей прямое отношение к нашему королю Дубосеку Первому...
- Я разгласил эту тайну только вам, граф Усмирино! Не судите меня! - причитал лавочник Скобарь.
- Не имеет значения. Мне - не мне... Сегодня разгласил мне, завтра разгласишь еще кому-нибудь. Не умеешь держать язык за зубами, придется его...
- Отрезать? - испуганно молвил лавочник Скобарь, полагая, это слово - последнее, что попало ему на язык.
- Для большей страховки мы отрежем тебе язык вместе с головой, - хохотнул удачной шутке начальник государственной полиции и дернул короля своего за веревочку.
Рони Глинчел мгновенно среагировал и отпрянул назад, челюсть под ним провалилась вниз, из страшного рта раздалось:
- Казнить!
Где-то внизу, на столе, покрытом белой скатеркой, ударил гонг. И гулкое эхо, под аплодисменты докторов серьезных и несерьезных наук, покатилось по мраморному залу.
- Я не виновен! Отпустите меня! - бесновался лавочник Скобарь.
- Все невиновны, - нравоучительно сказал герцог Отморозец.
- Так отпустите! - взмолился несчастный доноситель.
- Всех не отпустишь,- утешил его граф Усмирино.
- Меня! Только меня! Я хороший!
- Все так говорят, Скобарь. А слово к делу не пришьешь.
- Да-да, - подтвердил герцог Отморозец. - Не пришьешь, не пришьешь слово. Слово - не человек. Выпрыгнет - и не пришьешь уже. А вот человека - чик-чирик! - и пришить можно. Раз и навсегда.
- Не пришивайте меня! Я не пуговица! Адвоката мне! Адвоката! Пол лавки за адвоката!
Но какой там адвокат!
Конвоиры отволокли упирающегося торговца в сторонку, заткнули пасть портянкой от сапога, чтобы не разорялся, а к судейскому столу с белой скатеркой и гонгом подвели скульптора Колотия и музыкального мастера До-Ля.
- Вот и новые подсудимые, в целости да сохранности.
- Пока... - заметил герцог Отморозец.
Рони Глинчел, наблюдая за расправой над лавочником Скобарем, разработал план спасения своих друзей.
Какой? Полагаю, вы и сами догадались.
Как, по-вашему, он поступил? Правильно, аттестат зрелости вам обеспечен!
По винтовой лестнице Рони Глинчел взобрался в дубовую голову и приговаривая - “пора тебе взяться за ум”, “взялся” таки за “ум” Дубосека Первого. Поменял местами диски на изрыгающих приговоры аппаратах.
Машина, умеющая “казнить”, теперь вынуждена была “миловать”. А добренький прежде автомат, наоборот, превратился в настоящего изверга.
Впрочем, от перемены мест слагаемых, как говорят доктора серьезных наук от арифметики, сумма не меняется. На что доктора несерьезных наук от юмора и сатиры отвечают: какой бы ни была сумма, на базар с ней не сходишь, она всего лишь в уме. И тут дело не в уме, а в правилах сложения и правилах отнимания.
Про сложение Рони Глинчел не думал, переставляя пластинки. Он думал про отнимание. В результате, у грозного прокурора отнял суровый приговор, а у якобы жалостливого судьи его притворную доброту. И отныне судьбоносным балом правил он, скрытый за дубовыми мозгами короля человек из живородной глины, прошедший огонь и воду. И ставший после обжига достойным восхищения кирпичом и графом в придачу.
Когда же Рони Глинчел вернулся к полуоткрытому рту короля, шло уже вынесение приговора.
- За разглашение государственной тайны, - победоносно изрек граф Усмирино, - Его величество король Дубосек Первый решил сурово наказать вас, мастера Колотий и До-Ля, своей милостливой властью.
- Его приговор суров, но справедлив, - поддержал герцог Отморозец. - А кто возражает? - и подозрительно обозрел три ряда докторов серьезных и несерьезных наук.
Однако никто, даже самый несерьезный доктор запойных наук Вермути Креплененький, не нашелся, чтобы возразить.
- Итак, единогласно голосуем за решение короля? Так?
- Так-так-так! - застучал, как пулемет, народный голос согласия.
- Тогда слушаем приговор! - с этими словами граф Усмирино дернул короля за веревочку.
Деревянная челюсть отвалилось и с неподсудных высот рявкнуло:
- Помиловать!
Что? Как?
Герцог Отморозец переглянулся с графом Усмирино.
Граф Усмирино переглянулся с герцогом Отморозцем.
Но как старательно ни переглядывались, ничего толком понять не могли. И более того, вида не могли подать перед учеными мужьями из парламента, что в голове у короля творится форменное безобразие: правое полушарие мозга почему-то переместилось в левое и, не стесняясь, несет какую-то отсебятину, чушь и ахинею - хоть вовсе никого не казни, а милуй всех подряд.
Охранники сняли наручники с мастеров и выпроводили их из мраморного зала.
Следом за ними направился секретный агент Агентуро.
А следом за ним двинулся и лавочник Скобарь, чтобы, пока суд да дело, тишком улизнуть от наказания. Но получил от конвойных по бокам, и застыл, как пришибленный.
- Куда ты собрался, миленький? - ласково спросил у него герцог Отморозец.
- На волю, - выплюнув изо рта грязную портянку, ответил торговец-доноситель.
- Воля не там, воля здесь, - показал ему кулак граф Усмирино. - А ну, подходи, раз собрался на волю!
Лавочник Скобарь уже ни на какую волю не собирался, но ловкачи-стражники хвать его под микитки и на судейский стол. Животом поелозили по белой скатерке, морду за волосья приподняли и смотрят, какой бокс задаст сейчас начальник полиции.
- Вот тебе воля, паразиту! Вот тебе воля, недоумку! - твердил граф Усмирино и вволю награждал “волей”, то бишь одаривал тумаками лавочника Скобаря, который попал под бьющую руку не в самый удачный час для своей физиономии.
- Где справедливость? - мычал несчастный толстяк, хватаясь руками за край стола.
Герцог Отморозец постукивал истязаемого по костяшкам пальцев деревянным молоточком от гонга, будто проверял нервные рефлексы.
- Ишь ты, заблудился, - отечески опечалился. - Все такие, все... Где воля - не знают. Где справедливость - не знают. А ходят... ходят... туда-сюда-обратно... Ходят тут всякие, чисто сомнамбулы доходящие.
- Я не сомнамбула! Я человек!
- И чего же ты хочешь, человек?
- Я жить хочу!
- Ну и живи. Кто тебе мешает?
- Вы!
- Ах, бунт? Вы слышали? - обратился граф Усмирино к трем рядам докторов серьезных и несерьезных наук. - Вы слышали? Мы ему мешаем жить. Мы! Это я и мой друг Отморозец! Профессор Антик Кавальдик и доктор запойных наук Вермути Креплененький. И все-все-все! Вы, друзья мои. Слышали?
- Слышали!
- Оставим ли мы такие высказывания без внимания?
- Не оставим!
- Куда прямой путь с такими высказываниями? На волю или на плаху?
- На плаху! На плаху! На плаху!
- Не хочу на плаху!
- А кто хочет? Кто? - донимал его вопросами герцог Отморозец. - Или есть добровольцы? - и подозрительно обозрел мраморный зал.
Добровольцев почему-то не отыскалось. И пришлось отвести на плаху лавочника Скобаря, хоть он этого совсем не хотел.

18. СЕКРЕТНЫЙ ЧАС Х
По окончанию дел судейских правители Тирании приступили к делам совещательным. Они хотели поскорей покончить со скучными занятиями и приступить к делам питейным, самым долгожданным и заманчивым. И для аристократов высшей пробы. И для научных мужей с академическими степенями. И для простого люда, с камнем за пазухой и бутылкой в кармане.
- На повестке дня у нас один вопрос, - сказал герцог Отморозец и ударил молоточком по гонгу, чтобы тихо стало среди докторов серьезных наук, которые потирали ладони в ожидании даровой выпивки и закуски к ней.
- Этот вопрос мы поставим ребром, - уточнил граф Усмирино и шутливо добавил, обращаясь к докторам несерьезных наук, способным оценить его юмор. - Нет, не ребром, вырванным из вашей грудной клетки. Не возмущайтесь так!
- А мы и не возмущаемся, - откликнулся в той же шутливой форме доктор запойных наук Вермути Креплененький. - Нам лишнего ребра не жалко. По науке, у нас... у каждого мужчины, справа, в самом низу, есть по одному добавочному ребру. Так мы отличаемся от женщин. Можете пересчитать.
Своими познаниями ученый муж удивил только герцога Отморозца, как раз того, кого удивлять не следовало.
- А ну-кась, молодчики с математического факультета познаний! Пересчитать ему ребра! - приказал стражникам не очень умный, хотя и находчивый повелитель.
Математики-меченосцы утащили очаровашку-выпивашку в соседнюю комнату, где - под его неразумные вопли - старательно пересчитывали ребра. Но должно быть, с ошибками и возвращением к началу - “раз-два-три - хрясть!”
А в это время... под эти болезненные крики... в мраморном зале шло тайное совещание власть имущих и их прислужников.
- По моим сведениям... - докладывал парламенту начальник государственной полиции граф Усмирино, не догадываясь, что его подслушивает в дубовой голове короля Рони Глинчел, - по моим надежным сведениям Чувак-разбойник намерен совершить военный переворот и всех неугодных ему людишек поубивать. Причем, учтите, дорогие правительству ученые мужья, в первую очередь, он решил поубивать вас, докторов наук. Вы спрашиваете, почему?
- Да, почему?
- Потому что этот Чувак-недоучка неоднократно слышал от своей жены, тоже еще той Чувихи и разбойницы, такие слова: “много будешь знать - скоро состаришься”. Вот у него и возникла идея - упразднить науки вместе с учеными! По представлениям двоечника, чем меньше знаешь - тем дольше продолжится разбойничья молодость. Разве это так, друг мой, ученый совет?
- Совсем не так. Много знаешь, мало знаешь - все равно дураком помрешь.
- Так не лучше ли умереть дураком в звании доктора наук? - вставил свое слово герцог Отморозец. - А то Чувак-разбойник выбросит на помойку все ваши звания и регалии. И что будет? А будет, что вы все поумираете, пусть как и при нас дураками, но без почета на кладбище, без орденов и государственных премий.
- Мы жить хотим!
- С орденами?
- И с регалиями! И с должным почетом на кладбище!
- Правильно! Дуракам закон не писан! Тем более противозаконный закон Чувака-разбойника! - поддержал жизнелюбивых докторов придуманных им самим наук граф Усмирино. - А что будем делать с мятежниками?
- Убить! Убить! Убить! Чтобы неповадно было!
- Дабы не посягали на наши права! Ни в жизни, ни на кладбище!
- Значит, решено, - сказал, заканчивая совещание граф Усмирино. - Мы согласны с вашим волеизлиянием и идем навстречу пожеланиям народа. Спрашиваете, куда?
- Нет!
- И не спрашивайте! Это тайна. Но для вас мне никакой тайны не жалко. Спрашивайте - отвечаем!
Из рядов докторов несерьезных наук послышался голосок козлобородого Антика Кавальдика:
- Позвольте спросить, куда же мы все-таки идем?
- Вы за праздничный стол, - засмеялся, довольный розыгрышем, граф Усмирино, - а наши войска прямым ходом в лес, на приступ бандитского лагеря. Атаку мы начинаем ровно в полдень, по выстрелу крепостной пушки. Полное уничтожение отрядов разбойников намерены завершить ближе к вечеру. Догадываетесь, для чего?
- Можно я? - поднял руку догадливый Антик Кавальдик.
- Можно!
- Думаю, для того, чтобы наш праздничный утренник перерос в вечеринку.
- Правильно! Высший балл за сообразительность - пять коньячных звездочек! А теперь все к столу. Ешь, пей, веселись!
Боевито заведенный оркестр из флейт, рожков, заморских волынок, кастрюль и барабанов приступил к концерту популярной дворцовой музыки.
В мраморный зал вкатили огромный стол, заставленный всевозможными яствами и винами: копченые утки на подносе, жареные куры в фаянсовых тарелках, рыба красная, рыба желтая, колбасы, окорока, а над всем этим великолепием многоэтажные торты с шоколадными пушками, постреливающими пробками от шампанского.
Пробки летели в потолок, бокалы наполнялись горячительными напитками, а головы пьянящими градусами.
- Ты меня любишь, доктор серьезных наук?
- Я тебя уважаю, доктор несерьезных наук.
- Дашь моему сыну премию моего имени?
- Твое имя - ты и давай.
- Мне давать неудобно. Папа! А папа дает сыну по заднице, а не премию. Усек?
- Хорошо, я дам твоему сыну премию твоего имени. А ты уж - не жадничай! - поделись со мной своим именем.
- Будь по-твоему, впишу тебя соавтором в новую научную работу.
- А о чем работа?
- “Работа не волк, в лес не убежит”. Вот о чем!
- Превосходная тема!
- И главное, доступная пониманию.
- Понимаю, понимаю. Не послать ли нам гонца...
- За бутылочкой винца.
- А вот и гонец. Сам явился - не запылился.
На середину зала выскочил с бутылочкой на голове любимец публики, заморский танцор Калинкин-Малинкин, и ну приплясывать под оркестровую музыку, и ну коленца ломать - диво-дивное, красотища! Посмотрели люди на него, поаплодировали, напоили вином до отключки и спать уложили под столом - до следующего утренника, обещающего перерасти в вечеринку.
Граф Усмирино опрокинул бокал, опрокинул другой, потянулся за третьим. Но не поспел. Третий бокал слямзил со стола герцог Отморозец, пусть и не такой умный, как начальник полиции, но тоже не дурак выпить.
Граф Усмирино склонился к его плечу и шепнул на ухо:
- Не напейся, оболтус.
- Ни в коем разе! Нечего уже пить! - герцог Отморозец показал своему собутыльнику пустой бокал.
- Не забудь, у нашего короля что-то неладно с мозгами. Надо посмотреть, исправить...
- Не забуду! Не забуду!
- Проверишь?
- Проверю, если не забуду! - и герцог Отморозец потянулся к официанту с подносом за новым бокалом.
Но не дотянулся. Свалился под стол. К посапывающему Калинкину-Малинкину. И притих, шаря по его карманам в поисках выпивки.
Под пьяную многоголосицу Рони Глинчел выбрался мышиным лазом из дырявого сапога короля и юркнул под пиршественный стол.
Никем не замеченный, лазутчик крался на четвереньках мимо разномастных ног, толстых и худых, в туфлях и ботинках. И все бы ничего, да внезапно столкнулся - нос к носу - с герцогом Отморозцем. Этот придурок стоял почему-то на четвереньках и лакал языком вино, которое лилось из брючного кармана находящегося в бессознательном состоянии плясуна Калинкина-Малинкина.
- Что? Почему? - неосознанно спросил герцог Отморозец. - На прием - после дождичка в четверг.
И вдруг глаза его расширились от ужаса, когда он различил нечеловеческую улыбку на кирпичной мордахе незнакомца в генеральском мундире каких-то кукольных войск.
- О-о! Кто ты?
Рони Глинчел зажал ему рот покрепче, чтобы не орал, как оглашенный. Но то ли силы не рассчитал, то ли позабыл, что ныне он не из податливой глины, во всяком случае, без всякого злого умысла вдавил все тридцать два зуба герцогу Отморозцу в рот, и коварный судья тотчас стал похож на свирепую щуку, с загнутыми назад резцами.
- Кто я? Белая горячка, - с насмешкой представился мальчуган, чтобы герцог помнил, кто его наказал.
- На прием - после дождичка в четверг! - повторил герцог Отморозец, теперь уже без апломба, а шепелявя.
- Твоя рожа кирпича просит. И не только после дождичка в четверг. Вот я и зашел пораньше, - ответил Рони Глинчел.
И был таков.
Через несколько минут, позванивая шпорами, он уже шествовал по Дворцовой площади и отдавал честь встречным солдатам и офицерам. Служивые люди принимали незнакомого генерала за военного дипломата одной из карликовых стран, Люксембурга или Монако. Там, как представлялось им по глупости и пьяни, жители такие же маленькие, как их княжества.
- Где у вас тут винный погреб? - поинтересовался Рони Глинчел у проходящего мимо офицера.
- Не пороховой?
- Нет-нет! Пороховой, понимаю, это - тайна.
- Правильно понимаешь. Поэтому туда не ходи, - показал офицер в сторону склада с большим висячим замком, - а ходи вон туда, где вповалку лежат наши воины.
- Убиты? Ранены?
- Не смертельно. Уклюкались, пока ящики с вином грузили для праздничного стола.
- Не поднимутся?
- Дай приказ, поднимутся.
- Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, - запел Рони Глинчел и пошел проверять, поднимутся солдаты или не поднимутся.
Но сколько ни проверял, никто из них не поднимался, ни по приказу, ни без него.
Тут Рони Глинчел и смекнул: наступает самое лучшее время для атаки на дворец! Все защитники пьяны. А кто по оплошности не пьян, тот непременно, когда поймет свою оплошность, напьется за двоих. Почему? Да потому, что двери в винный погреб раскрыты настежь, а ключник пластом на бочке и никак не просыпается, сколько ты ни прикладывайся к открытому кранику, сколько ни выпей бесплатно хмельного питья.
Рони Глинчел не пил из-за неестественного для любителей алкоголя строения организма, но это не мешало ему догадываться: мало людям никогда не бывает, если двери в винный погреб настежь и краник от бездонной бочки открыт.

19. ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
Рони Глинчел примчался к Ангелине, когда она собиралась на базар, чтобы сменить у лотка тетку Сварлину, продающую там цветы с утра.
Девочка надела новое платье, повязала на шею батистовый платочек, вставила в льняные волосы, волнами спускающиеся на плечи, алую гвоздику.
- Стой! Стой! - придержал красавицу мальчуган, залезший по водосточной трубе к ней в спальню. - Не ходи туда. Пропустишь самое интересное.
- Что, если не секрет? - девочка присела на кушетку, примеряя лаковые туфельки.
- Секрет, но не для тебя. Вот-вот наступит час Х., бабахнет крепостная пушка, и гвардейцы кинутся в лес, на штурм лагеря твоего папы Чувака-разбойика.
- А папа знает об этом?
- Если поторопишься, узнает.
- Я бегу!
- Куда ты, глупышка? - прихватил ее за руку Рони Глинчел, поднимая с кушетки.
- К папе! В лес!
- К папе - да! Но не в лес. По нашему уговору, твой благородный бандит-папа... извиняюсь... мятежник или повстанец... дожидается меня в пещере Ласточкиной скалы. Знаешь, где это?
- Знаю. Там и мама-разбойница скрывалась, пока не забеременела. А когда забеременела и вернулась домой, ее жандармы и сграбастали. Мама мне братика обещала... Родит его, выходит, в тюрьме...
- Э, нет! Если поторопишься, то на воле.
- Я бегу!
- Торопись-поторапливайся! И не забудь, скажи Чуваку-папе: Рони Глинчел велел передать, что час Х наступит ровно в полдень, по выстрелу пушки.
- А дальше - что? - недоумевала девочка, не посвященная в тайны благородного бандита-папы и своего возлюбленного Глинчела.
- Дальше - твой Чувак-папа пойдет в атаку на дворец. И да здравствует свободная Тирания!
- А ты?
- Я тоже здравствовать буду. Как никак, я уже граф Кирпич, хотя у нашей Тирании еще нет в полной мере свободы.
- Я не о том, Рони Глинчел!
- А-а... Об этом? Так тут дело решенное. Поженимся! - уверенно сказал юный кавалер - генерал кукольных войск. - И руку твою и сердце твое, и все-все-все, что еще в придачу дают, я попросил у твоего папы Чувака-разбойника.
- И как он? Согласился?
- Иди и спроси сама.
- А как ты?
- Всегда готов!
- Я не о женитьбе. Я о тебе. Куда ты сейчас, когда все уже идет к свадьбе?
- На выручку старых мастеров, друзей моих! Я видел, как на выходе из мраморного зала к ним пристроился секретный агент полиции. Как бы он не пришиб стариков невзначай.
- А тебе известно, где их искать?
- Наверное, дома.
- Ни в коем случае! Дома их тайно арестуют. Я проводила мастеров до опушки леса и указала надежную тропинку к лагерю моего папы Чувака-разбойника.
- О! Что ты наделала, Ангелина! Там же в засаде гвардейцы короля!
- Я не знала! Я не знала!
- Тебя никто и не винит!
- А ты? - застыла в напряжении Ангелина.
- И я.
- Я догадываюсь - почему, - осторожно молвила девочка, поглаживая Рони Глинчела по рукаву его новенького мундира.
- И я догадываюсь - почему, - потупился он.
- Почему? - нетерпеливо спросила девочка.
- Потому что я тебя люблю!
- И я тебя, Рони Глинчел!
Рони не выдержал, схватился за гитару и запел, ибо мелодия пришла внезапно, как с небес, где, как утверждают знающие люди, заключатся браки.

- Я тебя люблю - ты это знаешь.
- Мой милый друг, я этим дорожу, - подхватила Ангелина. (Под воздействием негасимого таланта своего глиняного возлюбленного она мало-помалу превращалась в молодую поэтессу, подающую большие надежды жениху).
- В моих глазах ты розой расцветаешь.
- И губки бантиком я для тебя сложу.
- По жизни мы пройдем - плечо к плечу.
- И будем целоваться где попало.
- Ведь нет в годах издержки кирпичу!
- И нет конца, когда любовь настала!

Они поцеловались, точно артисты после удачного выступления на сцене, и разбежались в разные стороны.
Ангелина побежала к Ласточкиной скале, а Рони побежал в лес, на помощь скульптору Колотию и мастеру струнных инструментов До-Ля.

20. СХВАТКА
Рони Глинчел шел по лесной тропинке, зорко поглядывал по сторнам. При виде застав сворачивал в бурелом и обходил королевских солдат стороной, не попадаясь никому на глаза.
Когда же приблизился к полянке, на которой его ночью поджаривали стражники, различил голоса. Подкрался и видит: спиной к нему у раскидистой сосны сидят связанные мастера, Колотий и До-Ля, а над ними, на толстой ветке, сыщик Агентуро проверет легкость скольжения узла на веревочной петле. Кто же разговаривает? - подумал Глинчел. Присмотрелся, чуть не присвистнул. Ба! Да это лейтенант Нахмурник собственной персоной. А рядом с ним, рядом? Еще один офицер. Не тот ли, что направил его в дворцовый погреб с пузатыми бочками? Он! Именно он! Устроился под деревом, попивает из фляжки вино, и ни в какую не желает делиться с соседом, тоже жаждущим хмельного питья.
- Дай пригубить, - не выдержал лейтенант Нахмурник и с нетерпением толкнул приятеля локтем в бок.
- Ты мне монету, я тебе вино, - невозмутимо ответил товарищ по оружию и застолью.
- Но тебе вино ведь бесплатно досталось. Сам говорил, залез в погреб, и наполнил фляжку под пробку.
- А ты почему не залез?
- Я был на службе, гонялся сначала за Рони Глинчелом, потом за своими стражниками. Они в страхе разбежались - кто куда, когда глиняная игрушка превратилась в здоровенный кирпич.
- В нужный час нужно всегда находиться в нужном месте. А не бегать, черт-те знает где. Вот и плати за это. Гони монету - умным станешь к лету!
- А мы сейчас в нужном месте? - спросил лейтенант Нахмурник.
- В нужном.
- А час сейчас какой? Тоже нужный?
- Ну и нудник ты, лейтенант! Хочешь выпить - гони монету. А не хочешь - не задавай глупых вопросов. Для того, чтобы выпить - час всегда нужный, идиот!
Ошибся! Ох, как ошибся офицер! Первый раз в жизни, наверное, он оказался не в нужном месте и пригубил свою фляжку не в нужный час.
А почему? Задачка из самых простых! Потому что Рони Глинчел выскочил из кустов, где скрывался, и дал ему своим каменным кулаком по голове, да так сильно, что офицер получил нокаут и растянулся на траве.
Увидев Глинчела, лейтенант Нахмурник в растерянности не знал, за что хвататься - за оброненную пьяным приятелем фляжку, либо за шпагу.
- Опять ты на мою голову, такой-сякой, недоделанный мастером! Даже выпить без тебя не получается! - вопил он, сам не понимая, что подсказывает Рони Глинчелу план боевых действий.
Каких? Легко догадаться: прыгнуть на голову человека, лишенного уже от страха мозгов. Вот Рони Глинчел и прыгнул, собрав всю мощь в ногах, как на мировой рекорд. Прыгнул и “приземлился”.
Что тут случилось? Правильно! У лейтенанта Нахмурника незамедлительно случилось сотрясение мозга.
Представьте себе выстрел из доисторического орудия.
Представьте себе каменное ядро, угодившее по лбу.
Уже от одних этих представлений мурашки побегут по телу.
Так что не будем завидовать лейтенанту Нахмурнику. Пусть себе отдыхает от превратностей нашей повести. А сами перенесемся на ветку к сыщику Агентуро.
Этот пакостный соглядатай чуть было не свалился с дерева от изумления при виде летающей туда-суда заводной игрушки в генеральской форме. Но долго находиться в таком невесомом состоянии Рони Глинчел ему не позволил. Он ухватился за веревку, спущенную к земле и, раскачавшись, цирковым гимнастом пошел по круговой дуге к ветке. В высшей точке воздушного пируэта сбил ногами сыщика Агентуро вниз, головой о пенек, чтобы и он поллежал без сознания несколько минут, пока не освободятся от пут мастера.
- Рони! Глинчел! - кричали они, радуясь нежданному спасению от неминуемой смерти.
В этот момент и выстрелила крепостная пушка.
В этот момент и наступил секретный час Х.
Гвардейцы короля двинулись в атаку на опустевший уже лагерь Чувака-разбойника, а Чувак-разбойник, собрав воедино свои отряды в городе Счастья, пошел на приступ дворца.

21. ДЕЛО В ШЛЯПЕ
Рони Глинчел поспел во дворец, когда там взлетел на воздух пороховой погреб и началось чуть ли не стихийное бедствие.
Пожарные по крутой пьяни гасили огонь вином, таская его в бутылках и стаканах из винного подвала. Но вино имеет одну особенность: если с ним мчишься на пожар, оно норовит ускользнуть от огня... Куда? Разумеется, тебе в глотку. Поэтому Медные Каски не сподобились справиться со страшным бедствием и полегли на полпути между двумя погребами, издавая нечленораздельные звуки о том, что в жизни всегда найдется место подвигу. И повстанцам приходилось через них перепрыгивать, чтобы прорваться к парадным лестницам. А там, на ковровой дорожке, их ждала юная красавица Ангелина. Но не затем, чтобы одаривать цветами. А затем, чтобы хоть кого-нибудь задержать.
Истошным голосом она вопила:
- Пожар! Пожар! Бегите к тюрьме! Спасите мою беременную маму-разбойницу! Она сгорит заживо!
Но ни один человек не откликнулся на призывы девочки, не повернул к дворцовой тюрьме, расположенной рядом с пороховым погребом.
Вспененной волной все устремились в мраморный зал.
Каждый жаждал добыть хоть малую толику от недавнего пиршества - курочку, окорок, рыбу красную, рыбу желтую.
Каждый жаждал дать заодно и по морде ученым мужьям: докторам серьезных наук - на полном серьезе, а докторам несерьезных наук - ради смеха, но при условии, что смех сквозь слезы.
И еще невменяемые от храбрости люди жаждали изловить графа Усмирино да герцога Отморозца, засадить их в тушу короля Дубосека Первого, наполнить эту безразмерную бочку спиртными напитками и устроить гульбище-веселье суток на шесть - вплоть до воскресенья, до выходного дня, когда и отдохнуть можно с чистой совестью. А тут, поперек их планам, какая-то девчонка с какой-то беременной мамой-разбойницей, будто своих разбойниц им в лесу не хватало.
Никто не остановился.
Никто не откликнулся на призыв о помощи.
Все пролетели мимо, ослепленные надеждами на разграбление алкогольной сокровищницы короля.
Но Рони Глинчел мимо не пролетел.
- Ангелина! - заключил он девочку в объятия.
- Рони Глинчел! Спаси мою маму-разбойницу! - слезы с ресниц Ангелины капнули на генеральский мундир и тут же испарились - настолько разгоряченным было тело бойца.
- Где она? Где?
- В тюрьме!
- А тюрьма где?
- Рядом с пороховым погребом! Беги туда, беги! Спаси мою беременную маму-разбойницу. Она мне обещала братика подарить!
- Будет тебе братик, не плачь!
Рони Глинчел кинулся к тюрьме.
Клубы черного дыма тянулись из оконных проемов.
Между решеток высовывались руки задыхающихся людей.
- Помогите! Помогите! - взывали несчастные нарушители закона.
- Потерпите! Дышите через раз! Спасение близко!
Рони Глинчел трахнул ногой по двери. Она слетела с петель, грохнулась на землю, открыв путь в длинный коридор.
В опустевшем из-за пожара кабинете начальника охраны мальчуган снял с гвоздика связку ключей и побежал по коридору, открывая двери.
- Где здесь беременная Чувиха-разбойница? - спрашивал у рвущихся на волю преступников.
- Вон там! В дальнем пределе!
Рони Глинчел поспешил по указанному адресу. Маму Ангелины спаситель обнаружил в искомой каморке.
- На волю, тетенька! Вас ждет свободная Тирания! - сказал он восторженно. Она тоже что-то сказала, но отнюдь не “спасибо”. Она сказала - Ой! - и упала в обморок от кирпичного вида незнакомца, что свойственно, надо признаться, и другим женщинам, не привычным к фильмам ужасов.
С беременной тещей на руках, под крики “Браво!” - вольных уже, благодаря ему, преступников - Рони Глинчел вышел на дворцовую площадь, к ожидающей его Ангелине.
- Вот тебе мама, - и он уложил Чувиху-разбойницу на мягкую траву в городском скверике. - А сейчас будет и братик, - сказал, видя, что женщина приходит в себя и начинает рожать.
И с галантным полупоклоном потянулся к глиняной шляпе, чтобы раскланяться перед ней и оставить о себе самые радужные воспоминания.
“Первое впечатление обманчиво”, - утешал он себя, понимая, что при знакомстве довел тещу до глубокого обморока.
Но шляпа никак не снималась. Не снималась, и все тут!
В чем дело? - недоумевал Рони Глинчел. И тут до него дошло: дело в шляпе, прикипела она, проклятая, приварилась во время обжига к шальной его голове, и теперь не расстаться с ней никогда, даже если выйдет она из моды. Так и придется в шляпе под венец идти. Так и придется в ней брачную ночь проводить.
Впрочем, Рони Глинчелу было не важно - в шляпе или без шляпы он проведет брачную ночь. Человеку, конечно, лучше снять шляпу в подобных случаях.
А с него какой спрос?
Игрушка. Хотя и жених женихом...






2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения