АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Проза

ВСЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ

25.10.2009
Ефим Гаммер

Глаза и уши детства

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Опубликовано в еженедельнике "Секрет",
#808, 25. 10. 2009 года
Ефим Гаммер

© Ефим Гаммер, 2009
ГЛАЗА И УШИ ДЕТСТВА
1

На фото: Бабушка Сойба Гаммер, урожденная Розенфельд, дочь раввина из местечка Ялтушкино.

Бабушка Сойба, мама моего папы Арона, родилась в один год с В.И. Лениным. В 1870-ом. Но пережила даже Сталина. А когда Хрущев сказал в 1960-ом, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, она поняла: это не для нее, это она не переживет. И умерла.
2
Дедушка Фройка тоже родился в один год с В.И. Лениным. В 1870-ом. И тоже пережил даже Сталина. Он ушел в лучший из миров, когда во дворе, под окнами его квартиры, активисты из домоуправления готовились к политинформации о культе личности и разучивали вошедшую после ХХ съезда снова в моду песню старых большевиков, склонных к суициду:
«Смело мы в бой пойдем
За власть Советов
И как один умрем
В борьбе за это».
«Опять борьба. Опять за это. А за что? Чем такая жизнь, лучше...»

На фото: Дедушка Фроим Гаммер, 1870 года рождения, потомственный жестянщик, мастер кровельных дел - золотые руки, знаток еврейских традиций, толкователь Торы.

И сделал как лучше. Умер.
Произошло это в августе 1957 года.
«Чем больше мудрости, тем видишь дальше, - говорил дедушка Фройка, папа моего папы Арона. - Чем дальше видишь, тем ближе видишь смерть. А верь или не верь в Б-га, все равно отдашь ему душу».
3
У дедушки Фройки и бабушки Сойбы было тринадцать детей. Все они родились до революции. После революции дети у них не рождались. После революции дети у них умирали. Один умер, второй умер, третий умер. Пережили революцию, Гражданскую войну, «чистки и паспортизацию» только пятеро. Маня, Клара, Бетя, Фаня, Арон. От остальных остались лишь имена в родительской памяти. Да рекомендации поэта Николая Тихонова на их счет: «Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей».
4

На фото: 1 сентября 1952 года. Первый класс, первый урок. За партой слева направо - Леня Гросман и Фима Гаммер. Урок ведет классная руководительница 1-а 67-й семилетней школы г. Риги Евдокия Евгеньевна.

- Имя? Отчество? Национальность? – спрашивала в сентябре 1952 года Евдокия Евгеньевна, классный руководитель Первого - «а» 67-ой семилетней школы города Риги, у застывших в напряжении за партами ребятишек с маленькой челочкой, на два пальца ширины, или стриженных наголо, как в тюрьме.
- Иван Иванович! Русский!
- Валерий Сергеевич! Украинец!
- Владимир Николаевич! Белорус!
- Имант Янович! Латыш!
Я был пятым по списку.
- Ефим... Аронович... Еврей...
Мне было почему-то неловко от полувопросительно повернутых ко мне голов, с челочкой, на два пальца ширины, и стриженных наголо, как в тюрьме.
«Гвозди бы делать из этих людей»
А из меня? Что? Заклепки?
Стояла осень 1952 года. Евреев а газетах называли «безродными космополитами», «наймитами Джойнта». И с намеком на пристрастие к некошерной пище слагали о них басни: «А сало русское едят».

5
Я был командиром отряда.
Мой отряд состоял из...
Меня, разумеется. А кто я? Я еврей.
Лени Гросмана, разумеется. А Леня кто? Леня тоже еврей. И более того, мой двоюродный брат. Но по должностному расписанию – заместитель командира отряда. Мой заместитель.
Дальше?
Дальше по списку.
Мой начальник штаба – Вова Бокалинский, украинец...
Мой начальник разведки – Жора Потапов, русский...
Мой начальник тыла – Толик Шимкайтис, литовец...
Мой личный адъютант и бомбардир Эдик Сумасшедший, неведомой национальности...
Мой медицинский персонал отрядного госпиталя Аня Богудлова, еврейка...
И Юля Гальперина, еврейка...
Первый заместитель начальника разведки Боря Гаммер, младший мой брат, еврей...
Первый заместитель начальника тыла Миша Богудлов, еврей...
Я был капитаном по званию. Ленька старшим лейтенантом. Все остальные лейтенантами, с правом получения звания капитана, когда их выберут в командиры. Погоны мы носили в штабе не бумажные, а настоящие, из Военторга. Золотого шитья, со звездочками, и одной полоской посередине. Их отдал Юле Гальпериной - для возведения кукольного домика - муж старшей ее сестры, когда его произвели в майоры, и ему понадобились погоны с двумя продольными полосками. Юля Гальперина не стала строить кукольный домик из погон, а подарила их мне, и я произвел ее сразу в лейтенанты, себя в капитаны, и всю прочую ребятню тоже украсил звездочками. Не было, думаю, никогда в Риге такого боевого отряда. Не отряд, а офицерский полк! И все с настоящими погонами! Никого не обделил. Ни в звании, ни в должности.
6
Мы воевали...
С кем?
Фашистов поблизости не было. Мы воевали с «Рыжими».
Отряд «Рыжих» жил в соседнем доме, за каменным забором, на улице Яню. Его возглавлял Немка, по прозвищу «Рыжий», а по национальности - не секрет – тоже еврей...
Когда «рыжие» бросали в нас камни, они зачастую кричали:
- Бей жидов!
Когда мы бросали камни в «рыжих», то в них, за прикрытие, летело:
- Бей «рыжих»!
И только...
Мы не разделяли врагов по национальному признаку.

7
Бабушка Сойба говорила:
- Умный человек не роет другому яму. Умный человек копает под себя.
- Почему?
Отвечал дедушка Фройка:
- Чтобы облегчить работу врагу. Когда ты копаешь под себя, ты облегчаешь работу врагу. Ему даже копать под тебя не приходится.
- Не понимаю.
- А чего тут понимать? - вздыхала бабушка Сойба.
И дедушка Фройка пояснял причину ее вздоха:
- И не понимай. А запомни: это правило жизни дает тебе возможность знать своего врага в лицо.
Я кивнул, понимая из сказанного, что на легкую работу быстрее находятся охотники.
8
Мы не разделяли врагов по национальному признаку. Но я был умный человек. И создавал себе врагов самостоятельно, чтобы знать их в лицо.
Этими врагами были «рыжие».
Этими врагами были «чумазые».
И «те, кто в крапинку» тоже были моими врагами.
Все остальные были моими друзьями. Я любил этот мир. И этот мир любил меня.
Наверное, поэтому, из-за такой моей любви, взрослые и придумали лозунг: «Миру-мир».
9
Миша Потапов, папа Жорки, моего начальника разведки, был баптист. Он любил всех на свете людей и животных. И евреев тоже.
За эту любовь его могли расстрелять.
Перед войной он сказал, что вера не позволяет ему взять в руки оружие, и не пошел в армию. Ему дали «белый билет», а к нему кликуху - «невоеннообязанный» и оставили в Оренбурге, тогда Чкалове, «колдовать» у верстака. Он работал слесарем высшего разряда на 245-ом авиационном заводе, переименованном в 1945 году, после передислокации в Ригу, в завод №85 ГВФ. Адрес - улица Анри Барбюса, 9.
Когда Миша Потапов вбегал к нам во двор на Аудею, 10 – а это всегда происходило под вечер, при возвращении с работы – он хватал меня в охапку. И будто бы путая с собственным сыном, радостно повизгивал:
- Жорочка! Жорочка!
Потом делал вид, что признал во мне меня самого, и говорил:
- Обознался! Прости, Фимочка. Вы так похожи, как близнецы-братья.
И впрямь! Мы были одного роста. Одного года рождения. Из одной родилки. Единственное различие – национальность. Но на лице она никак не отражалась. Оба блондины, оба голубоглазые.
Каждый раз Миша Потапов, возвращаясь с работы, путал меня с Жоркой и обнимал на глазах у всего двора, как родного сына.
Я считал, что он делает глупости по близорукости.
Но бабушка Сойба сказала мне:
- Не говори мне про глупости! Такие глупости сейчас, когда папу твоего объявили на заводе «вредителем», а нас всех «безродными космополитами», по близорукости делать не будут.
- Такие глупости по глупости не делают, - согласился с ней дедушка Фройка.
Он всегда соглашался с бабушкой Сойбой, иначе она посылала его за углем в подвал. А он уже был старенький и не хотел лишний раз туда ходить – ждал, когда я подрасту.
10
Зимним утром я поднялся на третий этаж за Вовкой Бокалинским, чтобы вытащить его во двор и поиграть в снежки.
Папа его, электрик с нашего 85-го завода, задержал меня взмахом руки у входа в гостиную, занятую огромной деревянной рамой, где он на пару с женой шил стеганое одеяло.
- Что стоишь в шапке, как еврей? - сердито сказал мне старший Владимир Бокалинский, будто я не постучался в дверь. А я постучался – помню точно.
Переминаюсь с ноги на ногу, робко напоминаю старшему Владимиру Бокалинскому, папке Вовки, моего начальника штаба:
- Я – еврей.
- Но в гости пришел не к евреям! Сними шапку!
Я не знал, можно ли еврею стоять в шапке перед человеком другой национальности. Бабушки Сойбы не было рядом, чтобы спросить. Дедушки Фройки тоже. А чтобы спросить у себя самого я был еще слишком маленький.
Я просто повернулся и ушел.
В снежки я играл в тот день с Жоркой. Его папа Миша Потапов никогда не требовал от меня снимать шапку, когда я приходил к ним. А ведь тоже был человеком другой национальности.
11
На улице Малая Калею, у выхода в сквер, в щербине старого дома, я обнаружил неразорвавшийся снаряд. Как он туда попал, не знаю до сих пор. Ведь его мог увидеть каждый. Может быть, каждый и видел. Но боялся прикоснуться – не сапер. Я не побоялся. Прикоснулся, хоть и не сапер. Снаряд не взорвался. Значит, можно его взять в руки и утащить к себе во двор. Вот и утащил его во двор.
У себя во дворе мы никогда не видели взрыва настоящего снаряда. А как хотелось – ахнуть, чтобы брызги из глаз! Мы били тяжеловесной находкой о землю. Били о камень. Но снаряд никак не взрывался, будто заговоренный.
Тогда Толик Шимкайтис, мой начальник по тылу, сказал, что у меня молоко не обсохло на губах. И перехватив снаряд, стал демонстрировать капсюль на его задней части.
- Капсюлем надо о кирпич, а не головкой! - разорялся он, считая себя самым умным в военных делах.
- Ну, так долбани! Чего тянешь?
- А что? И долбану!
И такая решимость засветила в нем, что мы все - тишком-шажком - назад, в коридор, под прикрытие стен нашего дома.
А Толик размахнулся и - бац! - задком снаряда о кирпич.
По кирпичу попал. Но не капсюлем. Взрыва и не последовало. А последовало нечленораздельное – «а-а-а, с-с-той!»
И во двор выкатился со второго этажа папа Толика - Степан Францевич Шимкайтис.
- Ч-ч-что в-в-вы? С-с - с у-м-ма с-с-сошли?
Заикаясь, он всегда заикался, Степан Францевич отобрал у нас снаряд. Выкрутил головку с запальным шнуром, высыпал на землю стручки пороха. И нам стало страшно. При виде этого странного артиллерийского пороха – пятисантиметровой длины и изогнутого, словно пальцы взрослого человека, больного подагрой.
И каждый подумал о том, что он вернулся с того света.

12
Мы никого не боялись в Старой Риге.
Мы ходили по Старой Риге, положив руки на плечи друг другу. И распевали: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой».
А если на нас нападали, сразу в клич:
- Один за всех!
- Все за одного!
Но однажды…
- Ваши врачи… - сказал мне Вовка Бокалинский.
- А почему вы безродные космополиты? - спросил у меня Толик Шимкайтес. - Почему не можете зваться просто людьми, как все?
А потом…
Жорка Потапов сказал мне:
- Слышишь. Говорят, в Ошкалны пригнали эшелоны для вас. Будут выселять…
- Наших тоже выселяли, 14 июня 1941 года, - сказал Эдик Сумасшедший. Но каких «наших» не сказал.
14 июня 1941 года, после прихода Красной Армии в Латвию, из Риги выслали в Сибирь состоятельных латышей, евреев и русских, всех тех, кто мог считаться противниками советской власти.
13
Мой папа болел. У него было воспаление легких, и он не ходил на работу. Тогда работа пришла к нему. Ему сказали:
- Арон! Ваши баки текут.
- Меня не было на заводе, - ответил папа.
- Но баки текут.
- Быть такого не может! – разозлился папа. И вместе с воспалением легких отправился на завод №85 ГВФ, во второй цех, к своей бригаде жестянщиков, которая и в его отсутствие запаивала баки не хуже, чем обычно. Иначе – просто-напросто – и нельзя было. Иначе – «вредительство» и суд, а затем десять лет тюрьмы без права переписки.
Кто хочет во вредители? Кто хочет под суд? Кто хочет в тюрьму?
Мой папа Арон не хотел. И никто из его бригады тоже.
Папа взял на проверку бак, который, по версии ОТК, был плохо запаян. И окунул его в «проверочную ванну» с водой.
Контрольная комиссия ждала заключения.
- Да, - сказал мой папа, - этот бак действительно течет. Вы правы.
Все облегченно вздохнули. Теперь они с чистой совестью запишут моего папу Арона во вредители, посадят в тюрьму на десять лет без права переписки и будут всю жизнь рассказывать детям, как разоблачили коварного «космополита-жестянщика», пособника Джойнта и разных империалистических разведок.
Но одного они не учли, облегченно вздыхая. Не учли они, что мой папа Арон родом из Одессы-мамы. И это ни раз уже спасало ему жизнь, когда он раскрывал рот и начинал говорить, прибегая к неистощимым словесным запасам, почерпнутым у самого синего моря.
Мой папа Арон заморочил голову всей контрольной комиссии. Он наслаивал одну историю о Соньке – Золотой ручке, на другую, об Утесове, а ту на третью - из жизни Мишки Япончика и прочих урок и налетчиков. Когда же контрольная комиссия потеряла от утробного хохота достойное человеческое лицо заодно с бдительностью, сказал, погружая второй бак в «проверочную ванну»:
- А этот, вот поглядите, не течет.
- Не течет, - согласились спецы из контрольной комиссии. Им хватало и единственного бака, признанного не качественным, чтобы записать папу во вредители и посадить на десять лет без права переписки.
Но не тут то было! Промахнулись, не на того напали, простофили! Не заметили, как за общим разговором, за юморными прибаутками папа опустил в ванну тот самый первый бак, который самолично перед тем забраковал.
- Не течет? - вновь спросил он, собирая всю внутреннюю силу в кулак.
- Нет, с этим баком все в порядке! – заверили его снова.
И тогда он бабахнул кулаком по этому баку. И объяснил контрольной комиссии, чего стоит ее совесть. И подал заявление на увольнение с завода «по собственному желанию».
Однако в те времена «собственное желание» мало что значило. И начальник отдела кадров не подписывал папино заявление до 5 марта 1953 года, до дня смерти Сталина.
Пока Сталин не умер, папа все еще оставался на подозрении.
Когда же Сталин умер, подозрение во вредительстве было снято с папы. И ему разрешили уволиться «по собственному желанию».
14

На фото: Родители Арон и Рива Гаммер, Одесса, 1938 год.

Мы жили в Риге, на Аудею, 10, в «жактовском», стало быть, «заводском» доме. Уволиться с завода – значило остаться тут же без квартиры.
Мы жили в доме, без всяких удобств. С печным отоплением. С плитой на кухне.
Единственное удобство, пожалуй, заключалось в том, что в доме не было чужих людей. Все, на какой этаж не поднимись, работники лучшего на свете завода №85 ГВФ. Этим мы, дети, очень гордились. А еще мы гордились, когда видели портрет своего отца на Доске Почета.
Портрет моего папы Арона Гаммера висел на многих Досках Почета города Риги. Оно и неудивительно, если вспомнить, что мой папа изготовлял опытную продукцию, экспериментальные образцы изделий, которые сам разрабатывал и внедрял в производство. В 1947 году его наградили Золотым Знаком «Отличник Аэрофлота» и внесли в «Золотую книгу почета Аэрофлота».
Папа не был директором предприятия. Не был главным инженером. Он был всего-навсего простой жестянщик. А, может быть, не простой, если его портреты вывешивали в центре Риги, если в 1947 году его занесли в «Золотую книгу почета Аэрофлота», если наградили Золотым Знаком «Отличник Аэрофлота», а в 1953-ем - первым из заводских евреев - назвали «вредителем» и хотели посадить в тюрьму?
15
Мы сидели на чемоданах. И ждали выселения.
Нам не было куда деваться – разве что на тот свет.
Бабушка Сойба спрашивала:
- Есть что-то новое насчет погромов?
Дедушка Фройка отвечал:
- Насчет погромов нет ничего нового. Сталин уже умер. А без него никто ничего не может знать.
Бабушка Ида, вторая моя бабушка, пришедшая к нам на Аудею вместе с дедушкой Аврумом, чтобы за компанию посидеть с нами на чемоданах, говорила:
- Когда мы в Одессе ничего не знали о погромах, они все равно сваливались нам на голову.
- Ша, евреи! - ворчал дедушка Аврум. - Гинук! Тише! Не говорите так громко за погромы. Иначе услышат посторонние люди и заинтересуются. А у меня интерес видеть вас до глубокой старости без происшествий.
По малолетству я не способен был проникнуться их переживаниями.
Я смотрел на них и тихо радовался.
Чему?
Радовался тому, что они живы и здоровы, а я - самый счастливый еврейский ребенок в Риге.
У меня были две бабушки и два дедушки.
Ни у какого другого еврейского ребенка в послевоенной Риге такого богатства не было…

На фото: Семейная идилия. Бабушка Ида Вербовская, урожденная Гинзбург, на коленях Леня Гросман. Дедушка Аврум Вербовский - инвалид первой мировой войны - с Фимой Гаммером. Стоят Гриша Гросман, за ним слева направо - Сильва Гаммер и Софа Вербовская. Рига, 1946 год.



2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения