АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Журналистика, эссе

ВСЕ ТЕМЫ

 22.05.2007
 Ефим Гаммер

РОЗА ВЕТРОВ ЛИТЕРАТУРНОГО ИЕРУСАЛИМА

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Ефим ГАММЕР
© Yefim Gammer

РОЗА ВЕТРОВ
ЛИТЕРАТУРНОГО ИЕРУСАЛИМА

Интернет-газета "Мы здесь" (США)

Вышел в свет альманах "Литературный Иерусалим", собравший на своих страницах более сорока столичных писателей, пишущих на русском языке. Это репатрианты из Москвы и Риги, Санкт-Петербурга и Ташкента, Одессы и Киева, Ярославля и Екатеринбурга. Но всех их объединяет ощущение того, что они израильские авторы.
Первый номер "Литературного Иерусалима" увидел свет восемь лет назад, когда мы отмечали 3000-летие нашего вечного города. Тогда еще по-настоящему не проявилась израильская, я бы сказал, сущность писателей-репатриантов, так как большинство из них, нынешних, родом из алии 90-х. Но линия на обретение собственного писательского "я" в своей стране, особого видения мира через призму Иерусалима и Израиля уже наметилась.


Ведь, что ни говори о путях развития литературы, израильский все же отличен от российского. Тем более, что нам, приехавшим из бывшего СССР, выпал лотерейного счастья жребий проторять его самостоятельно: не ходить по протоптанным прежде ходоками к Ленинской премии от соцреализма дорожкам в "Совпис", "Молодую гвардию", "Детгиз", в Литфонд и бесплатную поликлинику для членов СП, чтобы нам прочищали мозги от крамольных мыслей, а рукописи - от идеологических погрешностей.Нам выпало дарованное, можно сказать, по велению неба, право выбора - оставаться Там (в Союзе) эпигоном дозволенного, скажем, Рождественского и Симонова, или Здесь (в Израиле) открывать себя не то что заново, но по-настоящему, отталкиваясь от природного "я", побитого некогда молью советской действительности. Немыслимая в прошлом возможность - стать самим собой, не боясь цензуры и нагоняев партийного начальства, не прячась под русскими, придуманными из отчеств, тоже перекроенных на русский манер, фамилиями.
Израиль спас нас и от авантюрных, порой надуманных и бесплодных поисков темы и сюжета. Нам не понадобилось, как Брету Гарту либо Джеку Лондону, превращаться в золотодобытчиков, чтобы среди отвалов пустой породы вылавливать на лотке блестящие искорки удачи. Единственное, что раздражало, так это изменение статуса: уютное созвучие "советский писатель" пришлось сменить на нечто малопривлекательное - "русскоязычный", будто недоделанный какой-то.
Правда, повернув время вспять, вспомним: ни тому же Гарту, ни тому же Лондону, ни их предшественникам не надо было зваться на потребу старшему брату из Туманного Альбиона "англоязычными". Назвались американскими, и лады. От английской литературы ничего не убавилось. А американская на английском языке встала с ней вровень.
То же Израиль предложил сделать и нам, пишущим на русском языке. Не уверен, что такая же привлекательная для творческого раскрытия доля выпала тем израильтянам, кто работает на идиш, английском, французском, испанском, т.к. у них всегда была возможность печататься в стране исхода. Парадокс! Получается, им повезло меньше. Нам же, если мы не замшелые эмигранты, - становиться израильскими писателями, пишущими на русском языке.
Разумеется, можно именовать себя и русским писателем в Израиле. Но, как мне представляется по некоторым высказываниям россиян, считающих себя исконными, эта самоидентификация годится только, так сказать, для местного употребления, для биения себя в грудь, на кухне, за чаркой, когда российского отлива муза задирает подол платья и показывает тебе то место своего бестелесного организма, которое, как правило, демонстрирует Фортуна. Исторически сложится так, что идентифицировать нас - русские мы писатели или не совсем - будут все же в метрополии наши коллеги, а иногда и некоторые из их советников, имеющие собственные, подчас и не совсем литературные представления о "русскости" того или иного израильского автора и, что не менее важно, его произведений.
Все это было очевидно уже и восемь лет назад, когда вышел в свет первый номер "Литературного Иерусалима", собранный благодаря энтузиазму Бориса Камянова и оформленный, как и второй выпуск - (редактор-составитель Вильям Александров) - поэтессой и художницей Асей Векслер (она же - автор обложки нынешнего выпуска альманаха). Встречен он был чуть ли не восторженно читательской публикой, понявшей, что время чемоданных настроений прошло, отныне мы - настоящие израильтяне.
Тогда же иерусалимская писательская организация, осознав, что периодическое издание - это ее своеобразный лотерейный билет, приступила к созданию "Иерусалимского журнала". Казалось бы, кому, как ни этому ежеквартальнику, и объединить иерусалимских писателей. Ведь не секрет: то, что вышло из Иерусалима даже тысячи лет назад, по сей день созвучно биению человеческого сердца, а то, что рождается сегодня, будет притягательно для мира и годы спустя.
Как создается журнал? Разумеется, в кругу своих, в положительном смысле слова, авторов, в данном, бесспорном случае, иерусалимских, определенных уже названием издания. Не за счет варягов, понятное дело, даже именитых, которых можно читать и в их "именных" журналах. Пусть им лестно напечататься разок и в граде Давидовом, однако для них это всего лишь блажь минутная, чтобы покрасоваться на очередной тусовке, и имени журналу своей "именитостью" они не прибавят.
Такие мысли, как мне кажется, естественны для каждого уважающего себя редактора. Но то ли Игорь Бяльский, бывший тогда председателем Иерусалимской писательской организации и потому избранный нами редактором "Иерусалимского журнала", относился к себе с меньшим уважением, чем мы к нему, то ли, берясь за вожжи управления, уже тогда решил сделать ход конем. Во всяком случае, он обманул ожидания, и не только мои, а многих из нас. Стремясь смастерить международный журнал, он совершил извечную ошибку молодых и честолюбивых редакторов, стремящихся к завоеванию широкого читательского интереса: журнал, затяжелев от "именитости", не обрел своего, иерусалимского, я бы сказал, лица - этнографические зарисовки на местности не помогают, порой даже путают впечатление, превращая читателя в этакого туриста, листающего якобы ежемесячник "Вокруг света". Журнал, по сути дела, стал одним из многих, с теми же авторами-пилигримами, которых сегодня повсеместно встречаешь по всему русскоязычному миру. Получается, что наша читательская аудитория превратилась в какую-то второстепенную, ждущую подачек заезжих гастролеров. Помните, насколько знаменитыми становились журналы "Байкал", "Уральский следопыт", "Литературная Грузия", когда на их страницах внезапно появлялись закрытые для публикации в центре произведения российских писателей? Но это было в СССР. А не здесь, не у нас. Не в современном, совсем не в штилевом море русскоязычной словесности, где цензуры практически нет. Не здесь... не в Иерусалиме, где наши писатели - ну, никак! - не могут считать себя провинциалами. Какого черта, недоумевали они, сливают нам "под фанеру" звездную литературу о том, о сем, беспредельно доисторическом и далеком от современного Иерусалима и Израиля, где то и дело гремят взрывы, льется человеческая кровь, и террористы убивают евреев, как во времена Холокоста, только за то, что они родились евреями!?
Иерусалимским писателям представлялось: у них есть шанс правдиво рассказать обо всем об этом, встать перед миром из оболганной нашей действительности, а им предлагают читать тех же уважаемых товарищей, что раньше нам при коммунистах строить и жить помогали, и теперь, при сионистах, готовы помогать в том же, пусть даже до Израиля не доехали, находятся в Москве или в Нью-Йорке, не важно - где, сами знаете.
Мест много на земном шаре. А Иерусалим один! И он - наш!
Однако беспроигрышный лотерейный билет, доказывающий это всему литературному миру, был отдан, наверное, не в те руки. Посему и назрела потребность выпустить второй номер альманаха "Литературный Иерусалим", наглядно - строка за строкой - доказывающий, что иерусалимская группа писателей - не какой-то мимолетный фантом, а жизнедеятельный, одаренный творчески и талантливо многоликий организм, способный на Свое Слово в разных жанрах: как известно, все жанры хороши, кроме скучного. Выпущен альманах на средства иерусалимской писательской организации. в популярном у ценителей книги издательстве Елены Косоновской "Лира". Качество, как известно, окупает все затраты. Хотя благодаря мастерству издателя затраты не столь велики. И это указывает на решение некоторых материальных проблем: стоит нам, иерусалимским писателям, скинуться раз в три месяца шекелей по сто, и мы сможем превратить наш альманах в ежеквартальный.
Но пока еще о периодичности говорить рано. Поговорим о втором номере альманаха, рассматривая его глазами израильского писателя, пишущего на русском языке. Наиболее четко и предметно видовая отметка "Сделано в Израиле" присутствует в очерковых произведениях В.Фромера, Л.Гринберг, А. Любинского. Наверное, не случайно почти все они - бывшие долголетние сотрудники радио РЭКА. Журналистика, если она не дань скорописи и шаловливости настроений, способствует глубокому проникновению в реалии нового. "Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете" - потаенный смысл этого ведь не в итоговой заметке, а именно в тех трех сутках преодоления, тех сутках, восприятие которых выльется время спустя на страницы книги в виде повести или рассказа.
В путевом очерке В.Фромера описана Москва, где он побывал недавно после семилетнего перерыва. "Сегодня Москва - чистая, ухоженная, напоминающая щеголя", - пишет он. И вот в этой, пусть и чистой, пусть и ухоженной Москве, израильтянину не во вред оставаться нерасшифрованным: в подобной ситуации лучше видится, да и на себя не обращаешь внимания. Таким "нерасшифрованным" Володя вошел в книжную лавку журнала "Москва", где некий мужчина лет сорока, побывавший недавно в США, витийствовал о жидомасонском заговоре. В свободном пересказе его речь выглядит таким образом: "Эта иудейско-масонская цивилизация обречена, потому что противоречит божественной природе человека. Ритуальные надругательства американских иудеев над христианской культурой охватили все сферы жизни и носят уже открытый характер. Изуверские секты существовали в иудаизме всегда. И некоторые из них использовали христианскую кровь для приготовления мацы. Это ведь доказано".
Если бы Фромер был израильтянином только по паспорту, а не по существу, он, наверное, промолчал бы. Но он был израильтянином. И спросил: "Кем доказано? Евреи пекли мацу во время своих скитаний по Синайской пустыне свыше трех тысячелетий назад. Где они тогда брали христианскую кровь?".
Понятно, что его словесный противник впал в ступор, выбитый простым логическим заключением из привычной антисемитской колеи. Этот случай напомнил мне другой, произошедший со мной, тоже израильтянином по существу, в Риге, в 1992 году, когда я приехал туда - после тринадцатилетней отлучки - на открытие своей персональной выставки графики.
Вечером, недалеко от памятника Свободы, меня остановила молодая пара высокорослых латышей, мужчина и девушка лет двадцати. Девушка на ломаном русском попросила у меня сигарету. На мое "лудзу" - "пожалуйста" ответила "палдиес" - "спасибо" и, дымя, пошла с парнем в сторону Даугавы. И вдруг, шагах уже в десяти от меня, обернулась и крикнула на всю улицу, то ли от излишка патриотизма, то ли алкоголя в крови, опять-таки на ломаном русском:
- Мне противно курить твой русский "Космос".
Меня же - не поверите! - возмутило не ее отрицательное отношение к продукции российской табачной фабрики. Может, фабрика того и заслуживает, не знаю, не травил себя ее никотином. Курил же я наши, израильские сигареты. И вот в состоянии дикого возмущения я тоже повернулся лицом к девушке и, забыв, что расшифровываться в эти вечерние часы не следует, закричал на чистом русском, правда, без матерного эквивалента или же перебора в три этажа.
- Дура! - закричал я, избегая непечатных выражений, - ты куришь израильский "Тайм", а не какой-нибудь гойский "Космос"! - да-да, "гойский", хотя я отнюдь не религиозный еврей, не ортодокс из Меа Шеарим.
И что? А то, что застыл в ожидании нападения, памятуя, что был чемпионом Латвии по боксу еще до рождения этих влюбленных голубков с ножичком, должно быть, вместо клювика. Правда, воспоминания об этом в Риге, зимой 1992 года - что мертвому припарки...
Молодые люди подбежали ко мне и, не предполагая, какой свинчаткой налиты в карманах куртки мои кулаки, стали извиняться. Нет, не придуманно, а самым человеческим образом стали - мать их иша! - извиняться, в присутствии посторонних людей, на русском, не родном для них языке, но родном для меня, уехавшего из Латвии от советской, довлеющей еще долго над ними власти, - давным-давно. Поняли - я израильтянин. И осознали... много чего осознали. Будто каким-то чудесным образом - неужто благодаря израильской радиоволне? Маловероятно! - прониклись речитативом Леи Гринберг (Леи Алон). "Может ли что-то прочнее привязать к земле, чем сама земля? - вопрошает она в очерке "И возрадуется несущий снопы свои...", который некогда, как я подозреваю, транслировался и по нашему, всемирно доступному теперь радио. И сама себе, да и всем читателям "Литературного Иерусалима" отвечает так: "Помните, у Сент-Экзюпери мимолетный образ садовника, покидающего этот мир? Умирая, он говорит: "Иногда, копаясь в огороде, я уставал до седьмого пота, ревматизм донимал, болела нога, я проклинал это рабство. Так вот сегодня я бы хотел копать. Когда копаешь, так вольготно дышать!"
Вольготно дышать... В Иерусалиме, который так "любят" шахиды-самоубийцы, каждому жителю полагается медаль "За ежедневный героизм жизни". А иерусалимскому писателю - еще и за самоотверженную работу за письменным столом. Какой мощи его творческие силы, если их не способны парализовать ни фанатик с тротиловым поясом, ни десятки телефонных звонков сразу же после очередного взрыва: "Как у вас? Все целы? Живы?"
И тут я раскрою одну кровоточащую, надо признаться, рану. С ней живет почти любой иерусалимский литератор (и не только литератор)... Но мало кто возьмет на себя смелость говорить о ней открыто. Дело в том, что мы - как на войне. А на войне - как на войне: никто не знает своей судьбы, никто не застрахован от превратностей - вдруг и его черед... вдруг и по его душу мифическая Аннушка пролила масло... или по душу кого-либо из родственников... А это... это... Услышав о необоримом горе, человек немеет, у писателя отнимается рука, в сердце гаснут надежды... Вдруг - не дай Бог... И вот в этой ситуации, в этой малоспортивной беготне наперегонки со взрывной волной, хочется быстрей, как можно быстрей, до нового покушения на мирных людей, которое может оказаться "ужаснее" предыдущих, напечатать последнюю, выношенную сегодняшним Иерусалимом вещь. Чтобы успеть... успеть До... успеть в Осознании, что ты, именно ты успел До... немоты, До... отключения мысли и сердца, До... И об этом, потаенном, но правдивом и не придуманном желании иерусалимцев надо помнить, и надо его понимать непредвзято, иначе сами себя понимать разучитесь. А когда понимаешь себя без стеснения, понимаешь и других, олицетворяющих, как уже и ты, в незнакомых до поры глазах Иерусалим. "Я сворачиваю в зеленый двор, заросший кустами акации, с огромным кактусом посередине, с диковинными цветами, ветвящимися по подоконникам двухэтажного особняка, в стенах которого несколько лет прожила поэтесса Рахель, - пишет Александр Любинский - (эссе "Улица Невиим"). - Но я иду мимо, к белому прямоугольнику домика Герды и Вольфа. Когда я познакомился с ними, Герде уже тяжело было носить свое сухонькое тело. Протрудившись всю жизнь, она томилась своей пенсионной свободой и работала бесплатно неподалеку, в библиотеке дома Тихо...
Вся семья ее погибла в Катастрофе. Герда могла получить компенсацию от германского правительства, но, не задумываясь, отказалась от нее и ни разу не побывала на своей бывшей родине...
В первые годы после ее смерти я иногда сворачивал во двор, подходил к двери, смотрел, все ли стоит возле дома старенькая машина Вольфа и выглядывает ли из ящика свежий номер "Джерузалем пост? ...А потом перестал ходить. Зачем? Пусть все остается так, как было когда-то. Пусть память будет живой, а жизнь обратится в память. Пусть длится этот камень и этот свет, белый след в неистово-синем небе. И никогда не кончается улица Невиим."
И никогда не кончается в н а с Иерусалим, добавлю от себя, чтобы еще раз подтвердить - иерусалимский сборник сделан не туристической прозы-поэзии ради, хотя и пронизан рассказами и воспоминаниям о том, далеком, минувшем. О городах, о далях почившего в бозе Советского Союза. Что-что, а уж мемуаристику в незнании материала, в легковесной поверхностности не упрекнешь. Но ведь и эти воспоминательного подчас толка вещи делаются как бы со смотровой башни царя Давида, из Иерусалима. Таковы неожиданный, хотя и предполагаемой концовки, рассказ Игаля Городецкого "Осенний диалог за чашкой чая" и лирическая миниатюра Илана Рисса "Наказание". Таковы "Приношения сыновей Ктуры" - не просто писателя, а знатока Каббалы Эли Люксембурга, главы из повести "Пилюли счастья" Светланы Шенбрунн и "Кадиш по Гейне" Вильяма Баткина. Таковы, пусть с натяжкой, пусть просто по духу, по месту написания раздумчивые, а подчас иронические и озорные произведения Вильяма Александрова, Лорины Дымовой, Алисы Гринько, Нины Елиной, Григория Марьяновского, Тамары Дубиной, Марьяна Беленького. Ну, и совсем узнаваемые, иерусалимского камня сколки - отрывок из моего сатирического романа "Засланцы" (полностью напечатан в 2002 г. в "Калейдоскопе"), произведения Дины Ратнер, Леонида Левинзона. Или милый и вдумчивый одновременно литературный портрет актрисы Гилы Альмагор, написанный Златой Зарецкой. Либо... Ну, тут впадаешь просто в опасное плавание по морю имен и фамилий, которое, какой бы правильной ни была штурманская прокладка, обязательно выведет на рифы.
И какой же выход? А выход элементарен: не зря же я в прошлом морской журналист из легендарного "Латвийского моряка". Сейчас я просто-напросто дам в подборку по несколько строчек наших иерусалимских поэтов, и они - лучше меня, наверное, соориентируют тебя, дорогой читатель, на лабиринтных путях их творческого "я".

Лиора Кнастер:
В этом городе, имя которому -
воздух и свет,
я могла бы родиться,
но это случилось не так.
Я должна появиться
опять через тысячу лет
только здесь,
а не там,
где морозного инея
знак.

Белла Верникова:
Минимализм утешителен,
когда поэт Борис Пастернак
в одной строфе, написанной по-русски,
определяет сущность поэзии -
ОБРАЗ МИРА, В СЛОВЕ ЯВЛЕННЫЙ -
и дает метафору окрыленности стиха:
ПРОЩАЙ,
РАЗМАХ КРЫЛА РАСПРАВЛЕННЫЙ,
ПОЛЕТА ВОЛЬНОЕ УПОРСТВО...

Елена Аксельрод:
Я живу на улице
Имени пророка.
День и ночь он, умница,
Дремлет у порога.
Я живу на улице
Не судьбы, а рока.

Сусанна Черноброва:
ГИЛО, 2001
Ты с пригорка следи, как уходит никто в никуда.
Ты, простая мишень на окраине звездного неба,
Город цвет потерял, стал бесцветным, как все города,
Где есть тюрьмы, обиды, скульптуры из серого хлеба.

Владимир Френкель:
Он нашими страстями населен,
Он знает все о нашем воскрешенье,
Он - целый мир, и он же - небосклон,
Как города и мира завершенье.

Владимир Ханан:
Разве не так же тоскует о Боге
Маленьких пламя свечей,
Как человек, обреченный тревоге?
Как бы я выжил - ничей?!

Рина Левинзон:
Ни жара не бойся, ни студа,
от ветра, слепящего нас.
На улице Бен-Иегуда
таинственный ангел - откуда? -
чего только нам ни припас.

Александр Воловик:
Я смотрел, к неземному готовясь,
Свет небес примеряя судьбой.
И слова, волновавшие совесть,
Поднимали меня над собой...

Евгения Завельская:
"НЕ
В
ПУСТЫНЕ НО САМ ПУСТЫНЯ
Я
БУДУ ПЕТЬ ПЕСНИ МОЕГО БЕССЛАВЬЯ
У
МЕНЯ НЕТ ДРУГОЙ ДУДКИ КРОМЕ ДУДКИ МОЕГО ГОРЛА
ТЫ
ВЗОЙДЕШЬ
НА ЭТУ ТВЕРДЬ НА ЭТУ ВОДУ
ТЫ
БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ НА ДНЕВНОЕ СВЕТИЛО
ТЫ
ПРОСТИШЬ МОЕМУ СЕРДЦУ ТО ЧТО Я НЕ ПРОЩАЛ МОЕМУ СЕРДЦУ

"Литературный Иерусалим" сотворен людьми, которые уже иначе, не по-иерусалимски, мыслить и жить не могут, и это привносит свой, неповторимый отсвет на все, что духовно они создают. И неважно - рассказ ли это, стихи. О себе. О вечном городе. О каком-либо затерянном в памяти кишлаке или всплывшем внезапно из прошлого чекисте Яше. Не важно! Не важна в этом смысле и инструментовка вещи - оптимистическая ли она, печальная, ностальгически тоскливая. Важно ощущение при восприятии. При любом раскладе звучит эта вещь в регистре древнего Иерусалима, будто настроена по дудочке пастушка Давида, еще не победителя Голиафа, - по самому верному камертону для еврея всех времен и народов, где бы он и когда бы ни жил.
Убедителен я или не очень, стремясь выстроить концепцию, верную, как мне представляется, для многих пишущих? Не знаю. Судить вам. Но знаю другое: меня - в данный момент не литературоведа, не критика, а израильского писателя и журналиста, работающего на русском языке, - компасной стрелкой к цели направляют строки маленькой поэмы Беллы Верниковой "По причине минимализма":

В прежние века обнажали шпаги,
в наше время обнажают прием,
чтобы в гламур высокой моды
облечь
обнаженную до предела натуру.

Точнее не скажешь...




2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения