АВТОРСКИЙ АЛЬМАНАХ "МагРем" И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ САЙТ ЕФИМА ГАММЕРА


Ефим Гаммер: об авторе
Произведения в прозе
Поэтические произведения
Графика
Юмористические произведения

Ефим Аронович Гаммер

Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО.

 

Автор "Сетевой Словесности"

 

награды, дипломы

 галерея наград

 

новости, анонсы

 презентации, мероприятия

проза, новое

 проза, новые поступления  проза

журналистика, эссе

 очерки, статьи, репортажи

драматургия

 пьесы

exebook

 электронные книги

пресса

 пресса о Ефиме Гаммере

видео, аудио

 аудио, видео

фотогалерея

 фотографии

 

публикации в сети

 международное изд-во Э.РА

 "Журнальный зал." Россия.

 литературный интернет-журнал
      "Сетевая словесность"
      Россия.

 литературно-философский
       журнал "Топос". Россия.

 независимый проект эмиграции
      "Другие берега". Италия.

 общественно-просветительский
      и литературный журнал "День"
      Бельгия.

 "Мы здесь."   США.

 "Еврейский обозреватель." Украина.

 изд-во "Военная литература"
      Россия.

 журнал "Литературный европеец"
      и альманах "Мосты". Германия.

 Горожане на хуторе, Россия.

 альманах "Литературные кубики".
      Россия.

 "Мишпоха". Белоруссия.

 

 

Журналистика, эссе

ВСЕ ТЕМЫ

 11.06.2010
 Ефим Гаммер

Любимец Феба

в закладки: moemesto.ru memori.ru rucity.com rumarkz.ru google.com mister-wong.ru



Опубликовано в еженедельнике "Секрет", #840, 6.6.2010

Ефим ГАММЕР, Иерусалим
ЛЮБИМЕЦ ФЕБА

Накануне 1950 года, запечатанный со скарлатиной в больнице, я вынужден был бороться не только с болезнью, но и с мальчишками-антисемитами, которые набрасывались на меня с криками "бей жидов!"
Но тут младший мой братик Боря тоже заболел скарлатиной. В результате мама Рива, прикрываясь грудным Борей и почти четырехлетним Леней Гросманом, моим двоюродным братом, добилась разрешения лечь ко мне в больницу и тем самым закрыть амбразуру хулиганского дзота, которую проделали своими драчливыми кулаками мальчишки-антисемиты. При зачислении в больницу активную помощь маме оказала моя старшая сестра Сильва. Она тоже успешно заболела, но настолько странным образом, что ее исцеление могло произойти только под музыку. Такой диагноз поставили лечащие врачи. Почему? Никто этого не знает. Но догадаться легко. Когда белые халаты проведали, что Сильва - аккорденистка, виртуозного мастерства, владеющая маленьким "Хоннером", как своими пальцами, то быстро смекнули: на носу новогодние праздники, и без столь выгодного больного, умеющего создать настроение, их прочие пациенты помрут от скуки, если их не доконают другие заразные болезни.
Сильву вместе с аккордеоном зачислили на койку в общую для пополняющейся семьи палату, где, в ожидании ее репетиций, температурили Боря и Леня.
Как тут не вспомнить Ива Монтана?
"И сокращаются большие расстоянья, когда поет далекий друг".
Вот это я и почувствовал, вот это я и оценил, когда услышал сквозь стенку, как пароль, что "в лесу родилась елочка, в лесу она росла".
Сильва? А если здесь Сильва, значит, помощь близка.
- Когда моя мама придет? - закричал вопросительно, делая ударение на личном местоимении - "моя", и поднялся над кроватью. Левой рукой я держался за ее металлическую спинку, а правой размахивал, как Чапаев саблей. Но не саблей, разумеется, а полотенцем в пупырышках, связанном на конце в узел, так называемый "кулак".
Драчливые мальчишки, наускиваемые дядей Витей с соседней, у окна койки - придурком антисемитского рода-племени, бросились в атаку. И я, еще не дожив до пяти лет, оборонялся, как взрослый - лупил смастеренным за ночь оружием по их головам, плечам и груди.
- Когда моя мама придет?
Этот, отнюдь не победный клич, извлек из-за двери санитара приличных даже для сумасшедшего дома габаритов. Он схватил меня в охапку, и потащил - брыкающегося, вопящего - по коридору. Куда-то туда, где призывно росла елочка, известная детворе тем, что зимой и летом стройная, зеленая была.
На Новый, 1950-й год Сильва давала концерт. Под елочкой, украшенной игрушками. Перед больными вполне излечимой скарлатиной и неизлечимым антисемитизмом. А затем, когда дошло до выписки, аккордеону, моему спасителю, придумали устроить карантин. Мол, выпусти такого наружу, глядишь, он и заразит микробами проходящую мимо публику. "Как же так, - возмутилась во весь свой подростковый, уже неподконтрольный возраст Сильва. - Меня можно выпускать на улицу, а мой "Хоннер" нельзя? Никого он не заразит, я ручаюсь!"
Но врачи не поверили моей сестре. И, посовещавшись в "мертвом покое", приняли решение: устроить аккордеону если уже не карантин, так "чистку мозгов", то бишь дезинфекцию. И устроили. С помощью марганцовки, йода и медицинского спирта. Да настолько результативно, что немецкий инструмент, привыкший к другому обхождению, на выходе из "мертвого покоя" охрип и сипло исполнил: "Шумел камыш, деревья гнулись. А ночка темная была. Одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра".
Под эту музыку мы - Сильва, я, Леня и грудной Боря, еще не умеющий ходить, но активно двигающий ножками на руках у мамы, чтобы поскорей добраться до дома, - покидали гостеприимную больницу с диким желанием никогда больше не хворать. Желание подкреплялось убежденностью, что мама у нас правильная - по образованию и специальности медицинский работник: отсюда и надежды, что юношей питают вместо вирусов. И правильно делают, что питают. Иначе каюк. Почему? А вот почему! В тринадцать лет я "достал" в библиотеке запредельно дефицитную книгу о мушкетерах классного писателя Александра Дюма. Очередь на нее занял у меня Гриша - старший брат Лени Гросмана. Чтобы успеть с передачей, роман я читал, не отрываясь, всю ночь напролет, при свете фонарика. Попутно, дабы моему младшему брату Боре было не скучно спать со мной в одной комнате, я пересказывал ему тишком содержимое пухлого тома. Наутро, когда Гриша, не опоздав, явился следом за восходящим солнышком, у меня поднялась температура. У Бори тоже.
Мама поставила диагноз: переутомление. Но потом, видя, что термометр зашкаливает, решила все же обратиться за помощью к практикующим врачам. Было воскресенье. Никто не работал, кроме "скорой помощи". Значит? Все правильно: мама смастерила нам компресс, а Гришу послала в телефонную будку звонить по известному номеру. Гриша и позвонил. И вызвал "скорую", сделав особо умный ход, чтобы помощь не валандалась.
Что же он такого сделал умного? А вот что! Он сказал, что у нас внезапно поднялась высокая температура. Произошло это, предполагает Гриша, вследствие общения с гостями из Одессы, которые намекали, что надо кипятком ошпаривать фрукты, привезенные ими, чтобы к ним не пристала холера. "Да-да! - подтвердил по телефону. - Не пантера, а холера".
Свои предположения Гриша высыпал на ту еще почву! В литературе она называется благодатной. Не прошло и рекордного для стайерской пробежки по нормам 1958 года времени, как сирена разнеслась над Домской площадью, у древнего собора и, заглушив органную музыку, по крутым лестницам нашего дома - улица Шкюню, 17 - застучали подкованные ботинки.
Квартиру забрызгали какой-то вонючкой, то ли жидкостью, то ли газом, и на плохом русском, превозмогая родной латышский, потребовали от родителей предоставить им для осмотра и изучения под микроскопом заразу.
- Какую зараза, скажите на милость? - спросила мама.
- От ваших детей.
- Это мои единоутробные дети! Какая от них зараза?
Оказывается, так подкованные ботинки, имеющие под белыми халатами еще и высшее медицинское образование, называли обыкновенные какашки, обладающие свойством безвозвратно ускользать в унитаз. Я специально употребил слово - "безвозвратно". Суть в том, что эти аттестованные дипломами люди попросили у мамы на анализ наши с Борей - как они это дело назвали, не желая лишний раз упоминать про заразу? - "выделения организма" и для понятливости добавили - "фикальные массы". Из-за их акцента мне показалось, что вызванных по телефону гостей интересуют "фискальные массы". Этого добра ни я, ни Боря никогда не выделяли из своего организма. И мне стало совсем худо. Боре тоже. Нам, после прочтения "Трех мушкетеров", представилось: мы попали под колпак герцога Ришелье, и теперь несдобровать, покуда не выделим из организма "фискальные массы", которых в наличии быть не может, потому что их нет в наличии.
Меня с Борей завернули, не цацкаясь, в белые простыни и потащили в столь неприличном виде на улицу. А, доставив в больницу, поместили в отдельную палату, будто мы особо важные для нашей оздоровительной медицины персоны. К двери приставили санитара с мохнатыми кулаками, чтобы и в мыслях не держали насчет слинять от недремлющего сторожевого ока с подкованными ботинками. И что дальше? А дальше образованный в стенах института народ стал ждать наших какашек. Но тут возникла этическая проблема. Какашки - хоть убей их! - не хотели покидать наш организм, где были в сохранности, как за семью печатями. Наверное, боялись, что их примут за "фискальные массы" и потянут в милицию, дабы там они настучали на кого-нибудь из ближних, как Павлик Морозов. На кого они могли настучать? Ясно на кого. На моего папу Арона. Чуть ли не каждый вечер он слушал запрещенное радио. Я, понятно и без криминалистических изысков, подслушивал, затаившись в соседней комнате. В то убийственно интересное время запрещенное радио передавало так, что заслушаешься. Все из сказанного в эфир запоминалось с первой подачи. Причем настолько, что многое осталось в памяти до сих пор. Да и как забыть, если говорили о том, что Пастернак получил Нобелевскую премию за "Доктора Живаго", а советские люди, не имеющие представления об этом романе, напропалую критикует его литературные достоинства, называя их недостатками. Особенно ухищрялись те, кто имел отношение к писательскому цеху и полагал, что таким образом продемонстрирует партийному руководству свою литературную грамотность и гражданственную сознательность и, гляди, если не Нобелевскую - она зарезервирована для Шолохова! - то какую-нибудь отечественную премию получит.
Помнится, "вражьи голоса" цитировали какой-то секретный документ номер 20 из архивов МГК КПСС. Вот он: "Огромное возмущение вызвал предательский поступок Бориса Пастернака в коллективе студентов и преподавателей Литературного института им. Горького. Свое требование немедленно изгнать Пастернака из среды советских писателей, сурово осудить его предательство в отношении Родины, своего народа они изложили в коллективном письме к Правлению Союза советских писателей".
В 13 лет я в Литературный институт еще не собирался, хотя уже написал одно стихотворение. Но прочитал такое количество книг, что вполне мог написать стихов чуть побольше, с пару десятков. Вот и решил, чтобы зря не тратить койко-часы, сочинить на досуге, когда и температура по каким-то неведомым причинам испуганно соскочила с меня, что-нибудь для души. И сочинил:
"Вы фискальных масс
не найдете в нас.
Скажем им: "атас!"
И покажем класс,
пролежав за так
месяц весь без как".
"Так" и "как" - рифма, конечно, убогая. Но тогда, осенью 1958 года я подобных литературоведческих тонкостей не знал. И очень гордился своим бунтарским сочинением. Читал его младшему брату Боре. И он тоже гордился, и тоже хотел проявить характер. Но... Врачи подсунули нам какую-то штуку в виде таблетки, и наше бунтарство закончилось на горшке. Надо заметить, вполне благополучно. Никаких лишних микробов в наших испражнениях, изучаемых под микроскопом, обнаружено не было. И санитарка сказала нам по секрету: "Кал у вас чистый". Мы с Борей помозговали, что она имела в виду, говоря - "кал", и догадались - "говно". Затем нам стало смешно. Нет, не оттого, что мы признаны здоровыми. А оттого, что обычные какашки имеют столько умных значений в русском языке.
Казалось бы, теперь, когда у нас даже "кал чистый" и температура 36 и 6, пора подумать о выписке. Но нет: инкубационный период! Лежи, плюй в потолок и думай. Или пиши стихи, раз прорезался талант, а то у него, у таланта, как поговаривали взрослые, свойство закапываться в землю. "Свой талант в землю не закопаю!" - решил я на больничной койке и бросился сочинять изо всех поэтических сил. Но тут у меня развился кризис. Правда, не имеющий отношения к холере - ее ведь и не было в наличии! - а напрямую связанный с творчеством. Да-да, с творчеством! Сил, чтобы творить у меня появилось с избытком, как и лекарств на тумбочке. А вот о чем писать - никак не придумывалось. О лютиках-цветочках обрыдло, и тысячи раз было. О космических спутниках не обрыдло, но уже написано: "Летит в поднебесье наш спутник родной, он сделан умелой рабочей рукой". Папа Арон это стихотворение здорово раскритиковал. "Даже в двенадцать лет надо понимать, что спутник не летает в поднебесье. Чему вас только в школе учат? Если хочешь писать, то пиши о том, о чем хорошо осведомлен!" А о чем я был хорошо осведомлен осенью 1958 года, когда почти никакого прибытка знаний за последний год, на переходе из 12-ти мальчишеских лет в 13 не наблюдалось? По-еврейски тринадцатилетие - это "бар-мицва" - возраст, достойный для вступления во "взрослую" жизнь. Вот и получается, вымахал в мужики, а мозгов не нарастил - не кулаки. И сочинять не о чем. Впрочем... Папа Арон говорил: "чтобы сочинять по делу, нужно быть осведомленным в нем". Тут и возникла шальная мысль: "а почему бы не написать, что я слышал по радио?" Ситуация знакомая, "радийных" высказываний в запасе достаточно. Каких? Обычных, что на всех мегагерцах: "доктор Живаго", "не читал", "клеймо позора".
Только я в уме повторил весь набор словоизлияний народа, как пошло-поехало. И, главное, получилось.
"Я тоже не читал о докторе Живаго.
Но знаю очень много о врачах.
Они копаются в холерных наших каках,
чтобы росточек жизни не зачах.
Поэтому не вешайте врачу клеймо позора.
Иначе он отдаст вам микроскоп.
И будете с надменным вашим взором
смотреть в свое говно, чтобы найти микроб".
Больше всего мне в этом стихотворении понравилось, что я приспособил к нему лермонтовское слово - "надменный", которое в обычной - не поэтической речи - не употребляется, и, следовательно, могу себя отныне величать, как и он, "любимцем Феба".



http://velelens.livejournal.com/118840.html

2007 © Yefim Gammer
Created by Елена Шмыгина
Использование материалов сайта,контакты,деловые предложения